Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Если я окажусь в «положении ноль», то виноватым в этом будет Курт, — сказал он. — Прощайте.

Сдвинув половинки «Сименса», он с размаху забросил его в небольшой, затянутый ряской пруд. Его совершенно не беспокоило, что возможные наблюдатели могут зафиксировать этот жест и телефон достанут. Если преследование — плод его воспалённого воображения, значит, никто ничего не увидит. Если нет, то телефон — не самая большая улика. Правда, он не знал, какими уликами располагает контрразведка.

На следующий день генерал Фальков попросился в давно запланированную командировку, но нарвался на отказ — мол, нет денег.

Попробовал получить пистолет — и снова отказ — мол, сейчас идёт инвентаризация оружия… Всё стало ясно. Кроме одного: что делать? Он не видел наблюдателей, хотя кожей чувствовал чужие недоброжелательные взгляды. Наверное, если постараться, то можно от них оторваться. Но что дальше? Без поддержки, без документов, без явок… Куда он денется…

Прометей сидел у себя дома и допивал бутылку коньяка.

Проклятый БЖРК! Да будь он проклят! На нём получился прокол, ведь до этого столько лет всё проходило гладко! Будь проклята его армейская служба, которая на протяжении всей жизни не принесла ничего хорошего! Одну головную боль! Будь прокляты эти сволочи, что раскусили его двойную игру и теперь ведут тотальную слежку, загоняя его в угол! Будь проклят и Курт, и Бицжеральд, и все, кто стоит за его спиной…"

"Время от времени он поднимал трубку то одного, то другого телефона, звонил по несуществующим номерам, подходил к окну и, прячась за шторой, разглядывал в бинокль двор, где так и стоял подозрительный белый фургон.

В правой части двора, у заднего входа в продуктовый магазин толклась троица алкашей в замусоленных жёваных футболках и тренировочных штанах с оттянутыми коленками, отчего создавалось комичное впечатление, будто мужики стоят на полусогнутых ногах. Вениамин Сергеевич только мазнул по ним взглядом и повёл окуляры дальше.

Алкаши вроде вполне натуральные, одного он, кажется, видел и прежде. Хотя кто знает… В том спектакле, в котором он сейчас играет, нет ничего определённого, все зыбкое и двусмысленное.

Он поднял бинокль и стал всматриваться в миллионы огней ночной Москвы. Это было прекрасное и успокаивающее зрелище, если бы можно было раствориться в нём, навсегда забыв о совершенных ошибках…

Вдруг в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали.