Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Все хорошо…

— Аня… — снова шепчет он и улыбается, — я тебя нашел… Нашел…

— Конечно, нашел, конечно… — киваю я, смаргивая слезы, так мешающие сейчас, такие глупые, — а как же? Все будет хорошо…

— Ты не уйдешь больше? Нет?

— Нет, Ваня, нет.

— Ты и в прошлый раз… — он опять хмурится, припоминая, наверно, наше прощание, и я тут же перебиваю его, отвечаю твердо и жестко:

— Теперь нет, Вань. Нет.

— Я хочу с тобой, Ань. С тобой…

— Так и будет, Вань. А сейчас поспи. Пожалуйста…

— А ты тут будешь? Не уйдешь?

— Нет.

Я буду рядом. Песенку про волчка спеть?

— Да… — он улыбается, закрывая глаза.

И я, хлюпая носом, дрожащим голосом пою песню про волчка. И глажу по прозрачным, кажущимся такими хрупкими пальчикам, никак не желающим отпустить мою руку…

Смотрю в бледное, спокойное лицо и понимаю, что не оставлю его больше. Не знаю, каким образом собираюсь сдерживать данное ему обещание, но сдержу. Никак по-другому. Просто нельзя.

Знакомое ощущение тяжелого, как бетонная стена, взгляда, появляется не сразу.

Наверно, слишком уж я погружена в нашу с Ванькой атмосферу, что не воспринимаю окружающий мир.

Но он есть, этот мир.

И сам о себе напоминает.

Поворачиваю голову от заснувшего Ваньки и вижу темную фигуру Хазарова, молча стоящего у двери в палату.

Щурюсь через припухшие щелки век на него, поднимаюсь навстречу и незаметно выдыхаю.

В этот раз я не позволю себя прогнать.

Глава 62

Больше всего боюсь, что Хазаров сейчас начнет в своей привычной манере приказывать, что делать и куда бежать, или просто зайдет в палату, разбудит Ваньку, не обращая внимания на мое присутствие.

Хотя, это логично, он навсегда вычеркнул меня из зоны своего внимания еще месяц назад, ночью.

И потому, пока иду к дверям, под его тяжеленным взглядом, собираюсь, чтоб быть готовой к самому неблагоприятному повороту. К тому, что меня просто не станут слушать.

Но Хазаров удивляет.

Кинув взгляд за мою спину и, судя по всему, осознав, что Ванька спит, он молча подается назад, позволяя мне выйти в коридор и закрыть дверь в палату.

Там мы пару мгновений стоим и смотрим друг на друга.

Я отмечаю, что он как-то тоже осунулся. И черты лица, и без того крайне жесткие, сделались совсем уж рубленными, грубыми, словно маска сдерживаемой ярости под невозмутимостью.

Взгляд же остался прежним. Тяжелый, как камень на могиле, давит на грудь с дикой силой, заставляя инстинктивно пытаться закрыться.

Хочется сложить руки на груди в жесте защиты, но сдерживаюсь.