Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Нет, меня не научили выживать, а лишь подготовили к худшему, – скулы парня дрогнули, глаза потемнели. – Мне было семь, когда объявился отец. Им двигала отнюдь не любовь, долбанный пьяница решил на мне заработать. Тогда я всецело узнал, что значит тьма. Темнота, из которой, казалось, нет выхода. Меня избивали даже за звук. За любой неверный выкрик. Рассекали кожу шнуром, за каждую скупую слезу. И морили голодом, если на то появлялась причина.

Было трудно переварить сказанное, однако я понимал, делиться таким в разы сложнее.

– Ты слабак! Тряпка! Мир поимеет тебя, как твою шлюхю-мать! – прогремел Андрей, цитируя отца. – Он повторял это каждый день, нависая над моим содрогающимся телом. Каждый долбанный раз, пока не разорвался его шнур, – голос Рогова стал грубым, но по-прежнему оставался спокойным: – Мне было пятнадцать, когда он снова перебрал. Лёжа возле радиатора, хватался за сердце и, глотая воздух, скулил о помощи. Он был так слаб, а я был выучен его примером. Слабакам в этом мире не место. И, черта с два, я отпустил его с честью, – посмеялся парень.

Холодок пробежался по позвоночнику. Андрей впервые делился своим прошлым. Оно пугало, хоть и вызывало жалость.

- Однажды, кажется, с того момента прошла вечность, — губы Рогова вдруг растянулись в горькой улыбке. - Ко мне приехал нотариус и объявил, что моя шлюха-мать отправилась почивать к отцу в прекрасное далеко. Но перед этим успела хорошенько раздвинуть ноги перед очень влиятельным человеком.

Я сглотнул, скрестив руки перед собой в крепкий замок.

С каждой минутой напряжение все больше пульсировало в плечах и шее.

– А знаешь, Дан, в чём прелесть сиротства? – он запил свой вопрос алкоголем, а после выдохнул с паром. – Все начинают о тебе беспокоиться. Подают всё лучшее, пытаясь себя оправдать за непростительное равнодушие. Красивая одежда, вкусная еда и лучшая школа… Даже мамочка перед смертью покаялась. Оставила мне очень приличное “извинение”. Я принял эти дары. Быть может, даже простил. Но те шрамы, что скрыты за татуировками, уже ничем не замажешь, – он сделал паузу, затем обратился ко мне.

– В меня вбивали правила, понимаешь? Вгоняли ежедневно, не оставляя право на оправдание. Я же всегда оставляю выбор. Его же предоставил Арине. Если это не милосердие, то – что?

Услышав её имя, я вернулся в реальность. Андрей был болен. Крепко. Но это не давало ему право заражать весь мир.

– Идиотизм? – предположил я, пожав плечами. – Слушай, если ты повёрнут на подобных убеждениях… Мне тебя жаль.