Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Каждый волен выбирать, куда идти и что в копилку души своей класть – доброе или злое. А дочери… Не знаю я про твою дочь. Но когда ты в камеру зашел, взглянул я на тебя и понял: вот пришел человек, которого Господь опекает, борется за душу его.

– Опекает? – переспросил Ганин. – От такой опеки хоть в петлю лезь.

– Ты вот что думай: тягота тебе дана неспроста. Тягота – это знак Господень, через тяготу Он тебя ведет к свету. Тягота – направление пути, – старик прищурился, смерил Ганина оценивающим взглядом.

– Одного я не могу разуметь. Вот ты – дурак дураком, а именно тебе – Божие попечение. Почему? Поистине неисповедимы Его пути.

– Заладил ты, – сказал Ганин. – Ничем тебя не спихнешь.

Он закинул меч за спину.

– Последний раз спрашиваю, старик: пойдешь со мной?

– Изыди!

– Пойдешь?

– Уйди, пока не треснул!

– Ну и помирай тут! Входи в свой огонь! Лоб твой толоконный! Ничего не хочет слушать!

Ганин в сердцах топнул ногой и пошагал прочь. Но, уйдя в туман, насупленный, вскоре вернулся обратно.

Старик сидел на том же месте и шевелил губами – молился.

– Пойдем, – попросил Ганин. – Сгоришь ведь.

– И то благо, Андрюша. Я, может быть, огня этого целую жизнь жду.

– За мной люди идут плохие. Мне оставаться нельзя.

– Иди, Андрюша, иди. У каждого своя ноша.

– Можно?

– Можно, ступай. Постой! Хлеба с собой возьми.

Старик, вытащив ломоть откуда-то из-за пазухи, протянул его Ганину. И Ганин медленно, неуверенно пошел. Туман скрыл отца Дормидона почти сразу же.

Еще через несколько шагов скрыл поляну и избы.

– Крест не снимай! – донеслось из желтой мглы."

"– Не сниму, – пробурчал Ганин в ответ.

Слезы были соленые, как самое соленое на свете море. Слезы катились градинами, и каждая была весом с пудовую гирю. «Мужик ты или нет?» – сказал он сам себе.

И после этого разревелся уже в полный голос.

Механизмы

Хлеб отца Дормидона делали человеческие руки, не машины. Руки мяли тесто, руки ставили тесто в печь, руки вынимали хлеб из печи.

Хлеб был живым существом, другом. Казалось, что в глубине белой мякоти бьется сердце – это те, кто его пек, дали хлебу частичку себя.

Хлеб был последней привязкой к миру живых. Теплый – в раскаленном, как сковородка, мире, его теплота имела другой вид. Она была далеким домом, запахом детских волос, асфальтом, на который ступает босая нога после дождя.

Хлеб пульсировал жизнью, когда все остальное в этом мире сгущалось туманом и тысячей жал.