Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Космогония

То, что в любой другой школе называлось бы больницей, основатели Блесфорд-Райд в натуралистическом задоре нарекли инкубатором. Заведовала им медсестра во всем крахмальном, белом и все же не вполне чистом. У нее был чепец, похожий на крылатый шлем, шеренга карандашей и ножниц в карманах на могучей груди и густые, седеющие усы. Для большинства недугов у нее было одно лечение: темнота и голод. Она называла это «дать отдых голове и желудку». Посидев так часок-другой, мальчишки обычно магическим образом выздоравливали и просились на волю.

Маркус часто бывал здесь с астмой или мигренью. На волю он не просился.

После света в полях и беседы в лаборатории Маркус сделал слабую попытку стереть из сознания Бога и Лукаса Симмонса. Симмонсов трактат не читал; завидев в школе его самого, сворачивал в другую сторону. Через Дальнее поле ходил только в компании, иначе делал крюк. У него начались головные боли со вспышками света где-то сзади, не внутри и не снаружи. Трактат не выкинул, но запрятал в парту.

Однажды на уроке математики Маркус глянул в окно и увидел, как свет перебегает по кромкам лип, рядком стоявших вдоль горизонта. Глянул снова: свет сгущался и плясал. Какая-то птица взлетела, просыпав едкие искры. Зеленея, Маркус слепо сунул руку в парту, схватил трактат и попросился выйти: мигрень.

Медсестра понимающе цокнула языком, раскрыла прохладную постель на высокой железной койке, подождала, пока Маркус залез под одеяло, и, потянув за шнур, спустила зеленую шторку на окне. Деревянный желудь на конце шнура легонько рокотнул по подоконнику.

В палате настал подводный полумрак, Маркус подтянул колени к подбородку и старался не глядеть на светлые прорезы по краям шторки. Сестра вышла, шелестя, и палата замкнулась.

Его посетили краткие видения. Стеклистый, отвердевающий свет набухал, и Маркус тонул. Потом он выл как зверь и цеплялся за серые, шерстяные колени Симмонса. Пытался вызвать другие образы, но все было зыбко, невозможно.

Медсестра, уходя, положила рукопись в тумбочку.

Маркус повернулся, осторожно приподнял шторку на полдюйма и рукопись достал.

Элиот в свое время сказал о романисте Генри Джеймсе: его ум настолько остер, что никакой идее не взять его силой. Таким умом Маркус не обладал. Впрочем, в каком-то смысле все идеи были для него равновесны. Истинность их его не заботила, он отзывался не столько умом, сколько особым своим восприятием связности, – квадратиками, как в шахматах, отмечал верные и неверные логические ходы.