Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

"Однако же, как оказалось, многие дореволюционные любители бегов и скачек оказались в руководстве послереволюционной Москвы, да и всей России, они-то и не дали в обиду своего знаменитого доктора, тем паче наездники продолжали, как и прежде, разбиваться, лошадям-то все едино: что была революция, что не было. Так что шестикомнатную квартиру, одну из немногих в доме, удалось спасти от раздела и заселения посторонними семьями.

Но сохранение квартиры в целости не помогло сохранению привычного образа жизни.

Перестали приходить многочисленные гости, когда нанимали двух кухарок, чтобы приготовить ужин на всех. Савва Никитич больше не надевал ни фрак, ни смокинг, и даже появление юной красавицы Земфиры в качестве Борюшкиной жены не смогло вдохнуть блеск и живость в огромное помещение, словно на глазах наливавшееся мрачностью и тоской. В тридцать первом году старый профессор умер, едва успев порадоваться внуку, и жизнь в квартире на Сретенском бульваре стала еще более серой и скучной. Борис Саввич, Борюшка, общества не любил, был нелюдимым и замкнутым, хотя говорили про него, что если у отца руки были золотые, то у сына - бриллиантовые.

В тридцатых годах жизнь постепенно становилась ""лучше и веселее"", и Степанида Андроновна не теряла надежды, что вскорости все вернется: и приемы, и гости, и вечерние туалеты с открытыми плечами, и строгие смокинги, и галстуки-бабочки. Жаль только, что ей уж не придется это увидеть, снова окунуться в блеск драгоценностей, шуршание шелка и тафты, аромат духов и сладковатый тугой запах трубочного табака, в звон бокалов и переливчатый смех.

- Зема - она радостная, живая, - делилась с Глашей опытом и своими соображениями старая домработница, - она в такой тоске долго жить не сможет. Вот увидишь, скоро она Борюшкину хмурость переломит, преодолеет, и тогда все будет по-старому. Так что ты учись, запоминай, чего я рассказываю, перенимай, пока есть у кого. Пригодится.

Глаша слушала затаив дыхание. Произносимые Степанидой слова казались ей волшебными, хотя значение их она понимала далеко не всегда.

Допустим, что такое шелк и тафта, она знала, а вот ""вечерний туалет с открытыми плечами"" представляла себе весьма приблизительно, что же до сладкого запаха трубочного табака, это и вовсе казалось ей немыслимым. В деревне, где она выросла, мужики делали самокрутки из табачных листьев, и дым от курева пах как угодно - горько, противно, садняще, - но уж никак не сладко.