Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Почему ты злишься, Аида? — повторил с нажимом, после того, как вновь оказался перед ней.

Чтоб больше не думала меня игнорировать, в довершение развернул её вместе с креслом к себе. Девчонка при этом поджала губы, с явным сожалением покосившись на отложенный кинжал, а затем уставилась на меня, как на врага.

— А почему ты разозлился, когда застал меня верхом на рояле, в компании Амира? — прищурилась. — Или с Метином в душевой, на яхте? Или тогда, на заправке, когда тот парень предлагал заглянуть мне “под капот”? — сложила руки на груди.

— Я разозлился, потому что обещал тебе безопасность, и не справился. Сам на себя разозлился. Не на тебя, — сказал, как есть."

"Очень старался сохранять серьёзный вид, но улыбка расползалась на моих губах сама собой. Особенно после того, как Аида открыла рот, явно собираясь сообщить что-то в ответ, но так и не звука не обронила. Сидела, глотала воздух мелкими глотками и смотрела на меня с таким выразительным возмущением, что моя улыбка невольно становилась всё шире и шире.

Ненадолго.

— В таком случае, я тоже злюсь сама на себя! По твоей же аналогии! За то, что тупица этакая и ведусь на каждую встречную особу, которая имеет на тебя какие-то свои наполеоновские планы. Тебе-то что? Тебя же это вообще никак не касается, — фыркнула.

Улыбаться я всё-таки перестал.

— Это называется ревность, любимая, — склонился над ней, уперевшись руками в подлокотники кресла. — Вот почему ты злишься, — прошептал ей в губы.

Аида ещё раз втянула в себя воздух.

На этот раз глубоко. Смотреть на меня с исключительным возмущением не перестала. Заодно смутилась и сама, в очередной раз напомнив мне о том, какая она временами милая, ранимая и нежная.

— Вот почему я злюсь? — выделила в повторе. — Ну, знаешь ли, Алихан! — протянула в полнейшем негодовании.

— Знаю, любимая, — согласился.

Даже покивал в подтверждение. Да, прекрасно осознавал, что перегибаю и даже слишком. Тем более, что Аида — разозлилась. Зато сдала себя со всеми потрохами.

— Любимая я только по версии для твоей мамы и для моей няни! — съехидничала она встречно.

И тут же язык себе прикусила.

Да только поздно уже…

Вжалась спиной в кресло, когда я подался вперёд, ещё ближе к ней. И даже ладони перед собой выставила, словно это её спасёт.

Не спасёт…

Ни одного из нас.

Секунда, и разложенные на столе бумаги полетели на пол.

— Али... Хан! — ахнула жертва собственной несдержанности, когда я подхватил её, выдернув из кресла.