Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Немец, Грязной и два иных думных боярина из опричнины усмирили силою Вяземского.

Тот же, точно придя в себя лишь тряхнул плечами да поднял руки, безмолвно заявляя, мол, не держу нынче зла. Токма после того опричники пустили его.

Вяземский бросил короткий взгляд на Басмана-отца, да затем на Фёдора, что был за спиною Алексея. Афанасий усмехнулся в неком подобии жестокого презрения, да сплюнул на пол, утирая свой нос.

После того захватил широкою лапищей своей сокровищ, не глядя – первое, что под руку попалось – на серебряных цепочках свисали литые кресты с самоцветами, браслеты в полруки, массивные кулоны.

С той добычею и вышел прочь.

Немец было вздохнул и отряхнулся, да поднял взгляд на Фёдора, который сохранял на лице своём привычную беспечность. Прошёл Андрей мимо друга своего, да молвил что-то на своём наречьи вполголоса.

Кивнул Фёдор, ничего не ответив.

Алексей же оглядел братию, что уж собрались на драке, да всё не сводили глаз с Басмановых да поглядывали вслед Вяземскому.

- По чём вылупились, колоброды мухоблудные? – рявкнул Басман-отец.

Тотчас же опричники отвели взгляд свой на драгоценные горы, к окнам али выходу, да хоть на голый пол.

Оттого и не видели, как Басмановы перекинулись меж собою короткими взглядами, да и не обмолвившись, продолжили разглядывать дары щедрой столицы великой земли русской.

…

Долгие часы царь лежал без сна, не находя покоя в собственной опочивальне. Его пробивал знобящий мороз, хотя лоб его пылал от жара. Тяжёлое дыхание делалось больнее от каждого вздоха.

Обессилев, Иоанн жаждал лишь покоя, и, наконец, когда уж перевалило за полночь, сон милосердно подарил ему короткое забвение.

Длился этот покой не дольше нескольких часов. Ночные видения вновь вонзали свои раскалённые шипы в разум Иоанна, отчего он вновь пробудился задолго до зари.

Изнемогая от тех шагов за дверью, что толпились, заговорщически шептались и шикали друг на друга и не давали вновь вернуться ко сну.

Иоанн сидел в кровати, схватившись за переносицу и переводя дыхание.

По мере того, как сердце его унималось, стихала и возня за дверью.

Наконец, тишина.

Царь наслаждался ей.

Вскоре Иоанн приоткрыл тяжёлые веки. Глаза были полны слёз от боли и бессонницы. В Москве Иоанн едва ли мог забыться в глубоком сне.

Стоило лишь царю опустить свой взгляд подле себя, сердце его вновь замерло, точно незримая ледяная когтистая хватка сдавливала его.

Подле Иоанна на ложе лежал юноша.