Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Чернила ещё продолжали сереть, не успевши просохнуть. Иоанн безмолвно поддел послание, принял чуть к себе, и его холодный мрачный взгляд пробежался по строкам.

На устах едва затеплилась улыбка, и очи государя обратились к своему слуге. Владыка плавно взвёл рукою, и один из холопов поспешил подать на стол чашу для князя, да наполнил её сладким вином.

Вяземский положил руку на сердце, склонясь в благодарственном жесте, да занял место, указанное государем. Иоанн медленно, безо всякой спешки поднял свой кубок. Раздался согласный звон, как ударились их чаши.

Иоанн и Афанасий испили, с уст Вяземского раздался тихий вздох.

Афанасий расстегнул ворот своей рубахи, что поддел под накидкой – и впрямь натоплено с лихвою на всю ночь уж было в покоях царских.

- Славно, Афонь, славно. – устало, но, верно, в самом добром расположении духа произнёс Иоанн, едва заметно кивнув.

Вяземский улыбнулся, хотя взор всё по-прежнему был окутан иными думами. Точно пытался снять их, князь провёл рукою по своему лицу, глубоко вздохнул и откинулся в кресле.

- Но всяко, - пробормотал Афанасий, точно сам себе, - трудов мне поприбавилось.

- Это ж коих? – вопрошал владыка, вновь отпивая вина.

- Управлюсь. – молвил Вяземский, уж упрекая себя во словах своих.

Иоанн глубоко вздохнул. Стук, с коим владыка опустил чашу на стол, заставил опричника очи воротить на государя. Царь глядел прямо на Афанасия тем взором, что пронимал всякого, будь то даже ратный муж лютой закалки.

Во твёрдом взоре Иоанна, как потом украдкою шептали при дворе, будто бы утрачивался сам огонь души человеческой.

Его очи обращались самим мраком безмерно алчущей бездны.

- Афонь. – произнёс Иоанн.

В той непоколебимой твёрдости голоса жила сила, супротив которой ни умолчать, ни слукавить.

- Скверные слухи, молва. – коротко ответил Вяземский, но всяко было ощущения, что молвил он то супротив воли своей.

Уста Иоанна озарились улыбкой, и та радость, что и теплилась в ней, была окрашена жестокостью. Пальцы государя, унизанные драгоценными перстами, стучали о стол.

- Что за молва? – молвил владыка, вглядываясь внутрь чаши своей.

Вяземский чуял сердцем, как стоит на роковом распутье, и неча выбрать, чтобы гневу государева не сыскать. Уж молчать да препираться, али высказать?

- Я пресеку всякую гнусность. – твёрдо произнёс князь.

- Что за молва? – повторил владыка, и рука его замерла, унявши стучанье по столу.

Голос же так же переменился, и ведал Афанасий, что третьего разу владыка вопрошать не станет.

- Содомия.