Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я вывел Шерифа, и пока он пасся на привязи, пробежал пяток кругов по школьному стадиону. Я всю жизнь куда-то бегу, бегу и не могу прибежать к финишу. Может быть, это и хорошо: трижды я грудью рвал финишную ленточку — когда умирал.

В девять часов ровно я был свеж, как дыхание переводчицы. На мне были серый спортивный пиджак, летние брюки, парусиновые туфли, тенниска и темные очки — я был похож на итальянца в России и русского в Италии, мне можно было дать от двадцати до пятидесяти и от года до пятнадцати сразу по всем статьям.

Этот прикид я подбирал долго, присматриваясь к пиплу на Тверской, арабам в Монпелье и ценам в «Пассаже». Я был похож на автомобиль, один борт которого выкрашен зеленым, а другой красным, чтобы свидетели давали противоречивые показания. От меня пахло кремом «Миша» и смертью."

"В девять часов двадцать минут позвонил Вадим Нежин и сообщил, что Артур Новожилов из информационного отдела «Альтернативы» с санкции Степанова даст мне необходимую информацию, если то, что мне надо, не будет находиться в сфере государственных интересов.

Оставив Шерифа за старшего, я отправился за Ямковецким и приключениями на свою, мягко выражаясь, голову.

Толя Квинт, начинявший «шоколадку» ликером, обнаружил-таки ссадину на заднем крыле, оставленную пулей калибра 7,62, отделившейся от патрона с гильзой бутылочной формы, способной прошивать бронежилет, как игла швейной машинки «Зингер» — шелк. Толя Квинт не настолько был сыщиком, чтобы отнести царапину на счет клыков Шерифа, но он был деликатным человеком и промолчал.

Заправленная под пробку машина домчала бы меня до «Альтернативы» всего за каких-нибудь сорок минут, если бы на Преображенке я снова не засек проклятый черный «БМВ» — самое назойливое из всех существ, которых я когда-либо видел.

Пришлось предпринять радикальные меры. Остановившись на набережной Яузы, я позвонил Майвину. К телефону подошла Илона, хотя это не имело значения — как минимум восемь «быков» повисли на всевозможных прослушивающих устройствах в надежде услышать голос Ямковецкого.

— Майвина — Столетник, — прибегнул я к телеграфному стилю, чтобы не наговорить лишнего.

— Его нет, — соврала она голосом телесвиньи, которая ежевечерне укладывает спать вот уже пятое поколение малышей.

— Не кладите трубку, я подожду, пока он вернется, — раздраженно потребовал я.

— Говори, — раздался хруст пивной банки под асфальтовым катком; отвечал кто-то из людей Майвина, «на которых можно положиться».