Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Но лишь на секунду. Все-таки в СОБРе насчет дисциплины дело поставлено неплохо.

Я, так же непринужденно улыбаясь (ну бывает, ребята, хотел вас обмануть, да не получилось, ну не вешаться же из-за этого…) и фиксируя взглядом обоих гаишников, обогнул их машину и подошел к дверце водителя. Старший лейтенант протянул руку за деньгами.

Я выронил пять тысяч («Ветер какой сильный, придется по всему полю потом собирать, блин…» – еще мелькнула у меня мысль) и плотно захватил протянутую ко мне кисть двумя руками.

Затем хорошенько уперся правой ногой в траву и дернул на себя тело старшего лейтенанта. Как только белобрысый подался ко мне (а куда бы он делся, фактор неожиданности сыграл свою роль), я левой ногой от души, на противоходе, заехал ему прямо в лицо.

Старлей сразу обмяк и кулем вывалился из машины. Я торопливо завернул ему руку простейшим милицейским приемом и поднял голову. Через открытые дверцы я увидел, что Артур тоже вытащил, практически вырвал, как застрявшую морковку из грядки, сержанта из салона и тяжело бросил его на траву.

Я торопливо поднял оглушенного гаишника и потащил его в глубь лесополосы. Артур, ничего не спрашивая, молча волок сзади сержанта. Положив их рядышком под густыми кустами, я перевел дух и оглянулся. На обширном поле, которое виднелось нам из-за веток, никого видно не было. Только ветер продолжал раскачивать кроны деревьев, создавая отличную звукомаскировку наших действий.

– Посмотри в багажнике какую-нибудь веревку, – побормотал я и быстро освободил двух стражей порядка от их табельного оружия. Один пистолет я сунул за ремень, а второй сбросил с предохранителя и дослал патрон в патронник.

Старший лейтенант еще безвольно лежал, а вот сержант приподнялся на локте, правой рукой потирая шею, и голосом, в котором звучали бесконечное удивление и злость, произнес:

– Вы что, мужики?!

Глаза его расширились, как только он увидел направленное на него оружие.

То, о чем ему говорилось на бесконечных инструктажах и разводах, случилось и с ним. По молодости лет он вполне искренне полагал, что вооруженное нападение на их экипаж просто не может произойти. На других – возможно, потому что они лохи, а вот на него – ни за что.