Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Как самую крупную, её сразу стали запрягать, привязывая сразу за передком нарты. Сюда ставили самых сильных собак, ведь им приходилось тяжелее других. Волчица выматывалась, чуть не до крови сточив в первые же дни когти, да и бич погонщика доставался ей чаще.

Остальные лайки тоже работали, в тундре не отлынивал никто. Собаки помогали со стадом, следя, чтобы ни одно животное не сбежало, перекрывали нежелательные направления, не пуская туда оленей. И охраняли от хищников. А еще собаки принимали участие в охоте.

Саяна из комфортной и сытой жизни сразу попала на её задворки. В клане отца, да и в северном клане, она жила припеваючи, её никто никогда не прессовал и не унижал, а чукотские лайки волчицу боялись и, одновременно, пытались выжить. Давать им отпор она поначалу не очень умела, поэтому быстро обзавелась некоторым количеством ран, к счастью, для жизни не опасных. Ночевать у стенки палатки на облезлой шкуре было холодно, волчица попробовала присоседиться к кому-нибудь из лаек, ведь вместе теплее! Но собаки вскакивали и убегали, не желая иметь с чужачкой ничего общего.

При кормёжке лайки сплочённо бросались на мясо, оттирая более рослую волчицу. Не один раз она оставалась голодной, пока не научилась кусаться и прорываться к еде с боем. Но она была одна, а собак много. Лайки объединились против волчицы, чувствуя её неуверенность, и принялись третировать – прикусывать исподтишка, выгонять с лучшего места, воровать её еду. Саяна не справлялась, с каждым голодным днём, с каждым новым укусом теряя силы.

Неизвестно, сколько бы ещё продолжалась тихая травля и чем она закончилась, но однажды Илья увидел, как три крупные лайки-заводилы бросились на его волчицу. С криком он схватил ближайшую слегу и от души отходил зарвавшихся собак, а раненую самку занёс в палатку, зло сверкая глазами, ожидая возмущения от оленеводов. Но чукчи промолчали, не выгнали, позволили несколько дней продержать волчицу в тепле и безопасности. Потом, правда, ей всё равно пришлось вернуться на улицу, но собаки урок запомнили, к новенькой больше не совались.

Да и Саяна стала себя увереннее чувствовать, отлежавшись и подкрепившись. Потихоньку просыпалась память предков, проявлялись инстинкты, закалялся организм. И, вернувшись на улицу, она отказалась таскать нарту, недвусмысленно дав понять, что больше запрягать себя не позволит.

- Э, да она сбесилась, что ли? – неуверенно предположил старший, глядя на ощетинившуюся Саяну. – Надо стрелять.