Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

"Может быть, увлеченный юношеской мечтой, тщеславием и романтикой, Вальтер Хартман сначала еще не представлял себе в полной мере всех тех сложностей и опасностей, которые будут там, на земле его детства, куда он придет врагом. Но он давно думал об этом, о своем предназначении — прийти и покарать! За обиды, снесенные в детстве и юности, за унижение, которое он испытывал, уступая тем, кого он считал ниже себя. Все эти обиды существовали из-за его замкнутости, порождавшей злобу, из-за его презрения, подчас плохо скрытого к другим ребятам.

Но это накопилось в его душе, наболело и созревало тогда ядовитой раной, готовой прорваться и выплеснуть смертельную отраву на землю, которая вырастила его,— на Россию.

Он зашел в небольшой ресторанчик-кабаре, выпил рюмку шнапса и долго смотрел на сцену, где шло представление. Красивые полуголые блондинки танцевали под «Розамунду» опереточный танец, высоко вскидывая стройные ноги, щеголяя перед зрителями замысловатыми белыми и розовыми кружевами своих коротких панталон.

Теперь он уже знал все: партизан, подпольщиков, которые бесстрашно шли на казнь, не боялись виселицы, не ломались под пытками. Знал русских солдат, стоявших насмерть по двое и по трое против целых батальонов. Они держались часами или даже сутками, не отдавая высоту. Он помнил девушек, которые стрелялись, чтобы не попасть в руки гестапо, помнил старух, плевавших ему в лицо и получавших за это пулю в живот...

Хартман смотрел на сцену, он то видел быстрые движения танцовщиц, то снова не видел их.

Перед его взором опять возникали леса и поля России. Нет, не те, где он бегал в детстве, а те, которые горели под его ногами. Его не тревожила совесть, вовсе нет. Ведь он воевал во имя великой идеи фюрера, во имя величия нации. Но в его душе уже созрела тревога, беспокойство, которое к зиме сорок третьего поселилось в душах многих из них, очень многих из тех, считающих себя будущими властителями мира. Безотчетная, глухая, скрытая от других, иногда даже от себя, тревога о будущем.

Когда же будет победа?.. Ведь она была обещана еще в сорок первом... Так думал и Хартман. А после разгрома под Сталинградом и прошедшим летом на Курской дуге многие солдаты фюрера уже поняли, что победы придется ждать долго, очень долго... И тогда об этой тревоге в своих воинственных душах они заговорили. Но все равно шепотом, потому что даже у стен есть уши. Уши гестапо.

Он сидел в плаще и фуражке, хотя здесь полагалось снимать верхнюю одежду.