Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Проще говоря, они показывали испытуемому картинку и записывали ответный короткий (длительностью в несколько сотен миллисекунд) сигнал ЭЭГ. Затем показывали ту же картинку еще раз и снова записывали отклик. Проделав это многократно, они усредняли показания электроэнцефалографии. Галамбос и Хилльярд хотели узнать, можно ли выделить отдельную реакцию мозга, отвечающую по времени показу картинки. Оказалось, можно. Этот параметр получил название “связанный с событием потенциал”; вот этот результат, что тысячи судов гнал в дальний путь[137].

Таким образом, теперь магнитно-резонансная томография говорила нам о месте, а связанный с событием потенциал – о времени, то есть о “графике” работы мозга.

Третий вихрь в этой сфере закрутился вокруг роли когнитивной науки. Самые передовые психологи-экспериментаторы начали больше интересоваться мозгом, и в частности человеческим мозгом. По сути, в когнитивной науке получила развитие идея о том, что, вопреки глубокому убеждению бихевиористов, люди – это не просто большой мешок стимулов и связанных с ними реакций.

У нас есть еще и психическая жизнь. Психика не только существует – ее можно изучать научными методами.

И наконец, последовало бурное развитие функциональной томографии мозга. Сначала появилась позитронно-эмиссионная томография, а несколько лет спустя прогресс ускорила функциональная магнитно-резонансная томография. В те годы столь передовые методы применялись в немногих крупных медицинских центрах – в Вашингтонском университете, Гарварде, Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и еще нескольких, в основном лондонских, – но слыхали о них повсюду.

Всем было интересно, куда это может привести. В первых исследованиях изучалось, как меняется кровоток в специфических нейронных системах при решении простых когнитивных задач и задач на восприятие. Тот факт, что все это можно показать и посмотреть, вызвал всеобщее удивление. Целый сектор науки был взбудоражен.

У меня в лаборатории жизнь тоже била ключом. Теперь у нас в руках был еще один мощный инструмент для изучения мозговой деятельности. Он должен был помочь нам более детально проанализировать функции мозга у пациентов с рассеченным мозолистым телом. Теперь мы могли посмотреть, на что способна одна половина мозга без учета конкурирующих функций другой половины. Второе полушарие фактически служило нам контролем.