Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале, и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки. Но, к счастью ее, она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешной, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то была та самая манера, которая более всего шла к ней.

Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.

– Позвольте вас познакомить с моей дочерью, – сказала графиня.

– Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, – сказал князь Андрей.

Он предложил ей тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.

«Давно я ждала тебя», – как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, поднимая свою руку на плечо князя Андрея.

И едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыхание и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих.

«Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой».

Она подошла прежде к кузине.

«Какой вздор иногда приходит в голову!» – подумал князь Андрей… Страх охватывал его всё больше и больше. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, всё отчаяние, всё безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы всё и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.

Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждой минутою. Руки его были в крови и липли.

Он кинулся к дверям и наложил запор.

– Но нет, опять не то! Надо идти, идти…

Он уже ступил было на лестницу, как вдруг опять послышались чьи-то шаги.