Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Порвав с ним, ты причинишь себе огромную боль, но лучше уйти самой, прежде чем он бросит тебя».

– Это и есть старые вещдоки? – уточнил Мэддокс. – Из дела о найденыше в «ангельской колыбели»? Неужели тебе их в Ванкувере отдали?

Энджи кашлянула и уложила медведя в бумажный пакет, тщательно завернув верх.

– Ты не должен был приходить, я же тебе сказала…

Рот у Мэддокса сжался. Он подошел к кухонному столу, поставил вино и положил конверт. Сняв пальто, детектив повесил его на спинку стула и начал открывать шкафы. Найдя бокалы, он выставил два на гранитную столешницу.

– Дай мне шанс хоть извиниться за ресторан и поднять бокал за твой день рождения, – попросил он, откупоривая бутылку.

Энджи, не взяв предложенного вина, отвернулась, со щелчком стягивая перчатки.

– Мэддокс, я хочу, чтобы ты ушел.

Он вернул бокалы на стол и тронул Паллорино за плечо. Рука была большая, теплая и твердая, как сам Мэддокс. Энджи замерла.

– Расскажи, что все-таки решила независимая комиссия?

Энджи боялась не справиться с собой.

В животе снова мелко задрожало. Мэддокс медленно развернул ее к себе, и Паллорино взглянула ему в глаза.

– Прости, что я не смог присутствовать, – Мэддокс помолчал. – Какое решение-то в итоге? – Он приподнял ее лицо ладонями. Энджи страстно хотелось его прикосновений, но вместе с тем ей претили жалость и сочувствие. Так будут смотреть на нее коллеги, когда узнают об испытательном сроке. Кое-кто, вроде Харви Лео, начнут злорадствовать – надо же, Паллорино бросили на социальные сети! Энджи не желала выглядеть несчастной жертвой, разжалованным в рядовые детективом, измученной малюткой в бэби-боксе с располосованным лицом, с окровавленным мишкой в руках, укрытой женской кофтой, измаранной семенем…

Мэддокс нежно обвел ее подбородок большим пальцем, и в Энджи взорвалось неистовое, злое желание выжечь свою неуверенность, утолить боль, перестать бояться того, что могут открыть ее детские воспоминания.

Она схватила Мэддокса за галстук и дернула к себе, а сама привстала и жадно впилась в его губы, еще совсем холодные после улицы.

Мэддокс колебался лишь долю секунды, но тут же подхватил ее под ягодицы и прижал к своим бедрам. Его рот властно заставил Энджи открыть губы, и язык проник к ней в рот, играя с ее языком. От страстного желания у Энджи потемнело в глазах. Почувствовав эрекцию Мэддокса, она отчаянно, с размаху впечатала его в стену рядом с дверью, не обращая внимания на боль в раненой руке. Одна из картин сорвалась с гвоздя и разбилась об пол.