Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Признание в любви в средненькой стрипушне и я счастлива до беспредела, как будто до того и не догадывалась. Не ощущала. Прямо только что поняла.

Помидор и дюбель. Трунь, блять."

"Я только обхватила его плечи, собираясь сожрать эти полуулыбающиеся губы, как позади нас раздался неуверенный мужской голос:

— Извините, вы у меня телефон просили в туалете. — Я оглянулась, внимательно разглядывая молодого, всего такого на пафосе мужика, теряющего этот самый пафос, когда Анохин повел головой в профиль и выжидательно приподнял бровь, глядя в пол.

По случайности явив собой капо ди капи, когда его прервали в важный момент… — Тут перезвонили, вас спрашивают.

— Да неужели… — тихо произнес он, довольно улыбнувшись и вставая из-за стола. Взял с сомнением протягиваемый ему телефон, пока я, мило улыбнувшись, извлекала лопатник из ветровки Анохина и отсчитывала купюры, чтобы поощрить мужественность мужика и сгладить неловкость ситуации.

Через несколько минут Константин Юрьевич с непроницаемым лицом отдал телефон мужественному дропу и жестом подозвав официантку, расплатился картой.

Я молча смотрела на него, интуитивно чувствуя, что нужно подождать с вопросами. Глядя в его прищуренные глаза, потемневшие, глядящие вроде на сцену, но в одну точку, молчала, цедя вино. Посидели так недолго. Бросил взгляд на часы и потянув меня за собой на выход, кратко обозначив, что бега неожиданно закончены и нас ожидают.

Ключ от Эскалейда отдал суровым мужикам уже ожидающим у входа. Потом последовали краткие быстрые инструкции, и он пошел по направлению в сторону кортежа из трех машин в отдалении.

Ему открыли дверь, как только он подошел к автомобилю, но подал руку мне, чтобы я, несколько охреневающая от творящегося, первая села в темный салон.

Почти сразу водителем подан загружающийся телефон и сообщено, что готовится джет и едем в аэропорт.

Костя кивнул, принимая звонок, когда телефон все-таки загрузился и я, пытающаяся принять резкую смену положения вещей, окаменела, только доставая сигареты. Окаменела не от его спокойного голоса, а от того, что было за этим спокойствием:

— Он в сознании? Дай ему трубку.

— Смотрела на Костю, с легким, но крайне нехорошим прищуром глядящего в подлокотник между передними сидениями, и голос его так титанически спокоен, вопреки взревевшей адом ярости в золоте глаз. Почерневшем золоте, сокрытым за темными ресницами, когда, — как ты себя чувствуешь? — улыбка по губам. Хищная. А голос так ровен, так спокоен, — рука не голова, заживет.