Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Через несколько минут изнутри лязгнул засов, и калитка распахнулась. Я вошел и очутился во дворе, мощеном диким камнем. В глубине виднелось какое-то приземистое сооружение, то ли сарай, то ли гараж. Дверь, ведущая в дом, была приоткрыта, и из нее выглядывало еще одно рыло. Радиховский постарался максимально обезопасить свою никчемную жизнь. Понятно, что это ему не поможет, но не сегодня.

Я поднялся на крылечко и вошел в дом, очутившись в ярко освещенных сенях, а затем — в прихожей. Там меня встретила горничная.

— Бон суар, месье! — пропела она, приседая в книксене и помогая снять пальто, а также принимая шляпу.

Ножки ее, выглядывающие из-под подола нескромно короткого платья, были в высшей степени лакомыми. А груди так и распирали ткань в положенном месте. Стало понятно, что Михал Иваныч отнюдь не аскет. Да и дом изнутри оказался явно больше, чем казалось снаружи. Похоже, избу расширили за счет пристроек. Кокетливо сверкая ямочками под коленками, горничная проводила меня в комнату, которую можно было назвать «курительной».

Во всяком случае, бывший революционер-савинковец курил здесь трубку, в стеганном бухарском халате сидя в уютном кресле, правда, не у камина, а у голландки, в которой уютно трещали дрова.

— А-а, Василий Порфирьевич! — воскликнул Радиховский, словно мое появление стало для него сюрпризом. — Чем обязан?

— Добрый вечер, Михаил Иванович! — поздоровался я, без приглашения опускаясь в кресло напротив.

Вошла горничная и опустила на столик подносик с бутылкой «смирновки», двумя хрустальными рюмочками и блюдом с бутербродиками с черной икрой.

Наполнив рюмки, причем наклонившись таким образом, чтобы я мог созерцать то место, где ноги переходят в иные более соблазнительные округлости, девица выпрямилась и ускакала. Радиховский проводил ее плотоядным взглядом. Потом поднял рюмочку и качнул ею, предлагая выпить. Я не стал отказываться. Закусив икоркой, хозяин дома, наконец, спросил:

— Что привело вас ко мне?

— Я обдумал ваше предложение, господин Радиховский, и решил его принять.

— Умное решение. Что же вас подвигло на его принятие?

— Давно не проводил громких акций. Обо мне стали забывать.

— Браво! Если бы вы стали говорить о долге перед Родиной, я бы вам не поверил. Вы ведь не тот, за кого себя выдаете, Василий Порфирьевич!

— А за кого я себя выдаю?

— За советского патриота.

— А на самом деле — кто я?

— Не знаю… Хищник.