Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Не узнаю тебя, Марта, — сказал я. — Ты стала более суровой…

— После того, как графа убили, меня с пристрастием допрашивали в гестапо.

— Тебя били⁈

— Нет. До этого не дошло. Они были очень вежливы, но при этом перетряхнули все мое нижнее белье… Речь шла о связи женщины арийской расы с унтерменшем… С тобой — то есть… Меня спасло только то, что ты фольксдойче… То есть — не совсем русский. Ведь ты — фольксдойче?

— А если — нет? Это что-то изменит в твоем отношении ко мне?

Она вдруг рванулась ко мне, обняла, прижалась, зашептала горячо:"

"— Нет, любимый! Ничего не изменит! Мне наплевать на Розенберга и его расовую бредятину.

Я хочу только, чтобы поскорее кончилась эта проклятая война, чтобы мы уехали из этого ужасного города, в Германию, я хочу родить тебе полдюжины маленьких полукровок, за которых я перегрызу горло любому!

— Тогда помоги мне закончить эту войну, — шепотом ответил я, расстегивая молнию на спине, что удерживала ее длинное, черное платье.

— Я помогу, милый! — задыхаясь от вожделения, бормотала она.

— Надо будет — умру за тебя! Я их ненавижу!

Поведя плечами, она сбросила платье, оставшись в прозрачной комбинашке. У меня уже не хватило терпения раздеть ее полностью. Да и она не слишком была щепетильна с моим вечерним костюмом. Полураздетые, мы рухнули на кровать, а дальше началась такая сумасшедшая скачка, что не будь дом Сухомлинского построен лет двести назад, когда такие здания возводили с огромным запасом прочности, как крепости, он бы заходил ходуном.

Признаться, я и думать забыл, что совокупляюсь с этой немкой по долгу службы. И она это почувствовала.

— Ты был сегодня как лютый зверь, — еле слышно сообщила Марта, когда мы обессиленные лежали на растерзанной постели. — Никогда ты таким не был, милый… Раньше ты пользовался мною, как любой мужик, а сейчас… Ты как влюбленный оборотень… Мой Красный Вервольф…

Утром я вызвал Глашу и велел ей проводить гостью в ванную. Горничная посмотрела на меня с обидой, но выполнила поручение.

Пока Марта мылась и приводила себя в порядок, я направился к князю. Аскольд Юрьевич вставал ни свет, ни заря. Сам говорил, что эта привычка осталась у него еще с кадетского корпуса. Так что разбудить его я не боялся. Старик сидел у пылающего камина, закутавшись в свой любимый шлафрок и задумчиво попивал кофе. Увидев меня, он заговорщически подмигнул.

— Доброе утро, Аскольд Юрьевич! — поздоровался я.