Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

С некоторых пор положение изменилось, и теперь уже она присматривалась к нему с особым вниманием, пытаясь узнать, в каком настроении он сегодня проснулся. Далеко не сразу, лишь несколько лет спустя, Маркелов понял, что с ней тогда происходило. Она начала бояться его поступков. Даже не поступков, его измен. Настя цеплялась за него, пыталась удержать его дома, чтобы их отношения складывались, как в Лондоне, когда они были втроём, и этого было достаточно. Там всё складывалось так, как хотелось бы жить дальше. Жалко, что они этого друг другу не сказали.

Не сели за стол переговоров, и, не стесняясь, всё обсудили.

Обоих напугала авария. И Настя, кажется, пребывала в куда большем шоке, чем сам Сергей. Тот очнулся в больнице, не совсем понимая, что происходит, некоторое время прислушивался к себе, пытаясь понять, насколько всё серьёзно. Поначалу показалось, что очень. Левую руку вообще не чувствовал, только тупая боль в плече, которая многократно увеличивалась, как только ослабевало действие обезболивающего. От плеча боль шла в голову, грудь, и даже в ноги.

Болело всё и везде. Маркелов пытался восстановить в памяти момент аварии, да и следователь приходил, расспрашивал, но вспоминалось лишь то, что мелькнуло в сознании перед самым столкновением. О жене и дочери думал. Оставалось только Бога благодарить, что насмерть не разбился. Да ещё Настя… Приехала бледная, серая даже, как мёртвая, плакала, дотронуться до него боялась, и всё что-то говорила, говорила, а потом снова расплакалась и с таким отчаянием сказала: «Люблю», что Сергей сразу глаза закрыл.

Проснувшись следующим утром, с гудящей головой, с мутным от лекарств сознанием, решил, что ему это приснилось. Но когда Настя пришла, понял, что не сон. Она хоть и не произнесла этого вновь, но выглядела смущённой и воодушевлённой одновременно. И прижалась к нему в какой-то момент, заплакала, а Сергей заплетающимся языком принялся её успокаивать."

"После аварии многое изменилось. Столько планов сразу появилось, решили, что пора от родственников съезжать, захотелось снова одним, в своём доме, теперь уже по-настоящему в своём.

Идиллии не случилось, также ругались иногда, но не было уже той злости, отчаяния. Была семья, и разрушать её не хотелось. Её невозможно было разрушить, потому что как по-другому — не знали. И если иногда спорили, не находили понимая, но стало понятно, что будущее на двоих одно, и добиваться желаемого хотелось вместе, не смотря на прошлые обиды и боль. И они добились, многого, вместе.