Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Луна такая полная и яркая, что я могу разглядеть своё отражение – чумазое, измождённое, в разодранной по пояс некогда белой рубахе и с отчаянной решимостью в глазах. Я срываю с шеи все амулеты и бросаю их в воду.

Круги расползаются по всему озеру, и оно превращается в бескрайнее болото…

Шест, которым прощупываю путь, то и дело норовит выскользнуть из рук и утонуть, затянутый в трясину. Ноги вязнут в мерзкой жиже, желудок сводит от голода, и кажется, что нет смысла двигаться дальше. Что лучше просто сделать шаг в сторону, всего шаг с узкой тропки, и всё закончится.

Но сзади идут другие – те, кто верит и ещё надеется, – и я упрямо бреду вперёд."

"Топь сменяется чахлым кустарником, а потом и редкими, на диво кривыми деревьями. Откуда-то, словно из-под земли, появляются воины в грубой кожаной одежде. Их слишком много. На суровых лицах легко читается угроза. Это конец! Сражаться бессмысленно, но я лишь сильнее стискиваю рукоять меча.

Миг – и я уже без оружия. Посреди утоптанной площадки, огороженной кольями, дерусь с каким-то патлатым типом.

Кажется, он уже пятый… Или шестой? Неважно! На моём теле нет живого места, но довольная рожа противника так бесит… И эта хамская ухмылка – я обязательно сотру её. Надо только подняться…

Уже ничего не болит. Я стою возле каменной стелы, вытянув перед собой руки, и сухонькая старушка со сморщенным, словно высохшее яблоко, лицом вырезает на моих запястьях сложные узоры. Синяя жидкость, которой заливают свежие раны, жжёт неимоверно, но даже вздрогнуть нельзя – слишком важен ритуал.

Слишком значим его результат!

И я перевожу взгляд с шаманки на друзей – они все там, за границей очерченного белой галькой круга. И Кард, и Морти, и Ланс, и Рид, и Дэл. Их руки уже изрезаны, но раны заживают на глазах, а на заросших физиономиях счастливые улыбки.

Равнина, напоминающая решето: глинистая, красноватая почва чередуется с хаотично разбросанными лужами и озерцами, заполненными чем-то очень похожим на расплавленный металл. Я бегу, то перепрыгивая эти «водоёмы», то огибая их, а передо мной мелькает что-то непонятное.

Почти невидимое, но только почти. Где посуше, вздымаются облачка пыли, а где земля влажная – отпечатываются следы трёхпалых перепончатых лапок.

Бросок, рывок – и в моей руке остаётся переливающийся всеми цветами радуги толстый хвост с куском шкуры. Лишившаяся хвоста крупная ящерица, длиной примерно с моё предплечье, обиженно шипит, высунув раздвоенный язык, и плюхается в ближайшую лужу.