Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Александр вскинул голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Они в отчаянии и с болью смотрели друг на друга.

– Ты знаешь, я не мог сделать ей ребенка, – снова заговорил Александр. – Ты понимаешь, что она лжет об этом, да? После всего, что я видел в Москве, после всего того, чему учила меня мать и чему я научился за годы службы в гарнизоне, подумай – что я тебе говорил о себе и всех тех женщинах, с которыми имел дело? Разве я когда-то что-то отрицал? Хоть раз, хоть один-единственный раз за всю мою чертову жизнь?

– Да, – тихо пробормотала она.

– За жизнь со мной.

– Да, только с тобой. – Он ссутулился. – Потому что ты святая. – Он посмотрел на свои руки. – И это величие добра сделало меня.

Татьяна сжала руки над животом, согнулась. Она не могла говорить, она потеряла голос. Когда она посмотрела на него, то увидела, что он клонится вперед, из его глаз льется медный свет.

– Шура… – прошептала она. – У меня будет ребенок.

Сначала она подумала, что Александр не расслышал, он слишком долго молчал.

– У тебя… что? – в ужасе произнес он.

– У меня будет ребенок, – одними губами повторила Татьяна, и ее плечи вздрогнули, распухшие губы задрожали.

Стоявший на коленях Александр отшатнулся назад. Ничего не было слышно, кроме ее тихих рыданий да пугающего стона, что вырывался из его горла.

– О боже… – выдохнул он наконец, прижимаясь к стене, как раненое животное. – И когда ты собиралась сказать мне это? Боже, пожалуйста, только не говори…

– В среду с блинчиками, – прошептала Татьяна.

– Когда ты отправился трахаться с другой женщиной.

Александр застонал, как будто с него сдирали кожу. Отвернулся к стене. Все его тело содрогалось.

Время текло, Александр молчал, опустив голову.

И Татьяна тоже молчала, опустив голову.

Просто сейчас у них возникло ощущение, что уже все сказано."

"Татьяна уже несколько недель чувствовала себя плохо, а с субботы ее тошнило. Она списывала нездоровье на то непостижимое, что происходило в ее доме, с теми вещами, с которыми она совершенно не в состоянии была справиться.

Ей почти хотелось, чтобы ее муж сумел солгать, глядя ей в лицо, как он делал в Советском Союзе, когда ему пришлось спасать ее жизнь, – чтобы смотрел ей в глаза и лгал, чтобы ей не пришлось жить с отвратительной правдой, – и тогда ее жизнь была бы спасена. Но в напряжении последних недель никто ничего не заметил, ни он, ни даже она сама.