Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Я от стыда и смотреть на тебя не могу. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

– Викки, тот день, когда я начну осуждать тебя, будет моим тяжким днем у ворот ада. – Он старался не выдать своего неодобрения, своего недовольства.

– Как ты думаешь, Таня меня осуждает?

– Не за что осуждать. И полагаю, в такой момент она и не думает об этом.

Они еще посидели.

Снова заплакав, Викки сказала:

– Я много лет так хорошо притворялась.

– Определенно. – Александр беспокойно качнул головой. – Вы оба… Но как вообще ты могла?.

Она молчала, и Александр, обеспокоенный этим молчанием, посмотрел на нее и лишь еще сильнее обеспокоился, увидев, что она склонилась, опираясь на длинные руки дрожащим телом. Александр кое-что знал об этой позе боли. Он развернул свой стул, чтобы сидеть лицом к ней.

– Ладно. Успокойся. – Он помолчал, легонько поглаживая ее. – Викки, о чем ты думала? Я не понимаю, как именно ты допустила подобное.

Викки слегка собралась, заговорила, тщательно подбирая слова.

– Я не допускала. Я сопротивлялась с того момента, как ему исполнилось семнадцать.

– Семнадцать? О боже, Викки!"

"– Он просто не признавал отказа. Я ему это твердила с самого начала. Энт, какого черта ты думаешь? Ты что, совсем свихнулся? А он говорил – да.

Александр закрыл глаза. Семнадцать! Викки замолчала.

– Не бойся меня, – сказал Александр с горестным вздохом, сжимая руку Викки. – Я не Таня. Я тоже когда-то был подростком, а теперь я мужчина.

И как мужчина я понимаю. И как подросток я понимаю. Просто… расскажи мне, что произошло.

– Я больше года упорно сопротивлялась ему, вот что произошло. – Викки говорила так тихо, словно боялась, что горы ее услышат. – Сначала я была потрясена – как и ты; когда я поняла, насколько он серьезен, я постаралась убедить его… Я даже не понимаю, почему я находила причины против этого, их было так много, они выглядели такими неодолимыми. Конечно, я бы не стала их называть тебе или женщине, которая почувствует, что я совершила нечто вроде смертного греха.

Но Энтони ничего не говорил, ничего не понимал, ни о чем не заботился. Сказать, что он был настойчив и полностью безразличен ко всем моим убедительным аргументам, – значит ничего не сказать. Он был непреклонен.

– Тсс… – пробормотал Александр. – Помедленнее и потише, Викки.

– Я сдалась сразу после того, как он закончил школу, в то лето, когда он уехал в Вест-Пойнт.