Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Ага… – надо было и мне что-то сказать, не молчать, как идиоту. – Снег, наверное, опять пойдёт?

– С чего ты взял? – спросил кто-то.

– Ну, темно же вот как.

– Эй, ты что, проснись, солнце светит!

Я посмотрел на небо. Действительно, солнце было на месте.

А потом… А потом что-то рванулось в груди, с хрустом, в клочья! Я даже сплюнул и удивился, мне казалось, что будет кровь, что разорвало, разворотило там внутри.

– Я это… Надо мне…

У Николыча я дверь выбил пинком, «мерзавчик» там в тумбочке был. Знал, знал, что понадобится… Как я дошёл до своей комнаты, ничего не видя, не дыша, потому что лёгких не было, всё в кровавую кашу внутри – не помню.

Помню, что скинул куртку и ботинки, содрал крышечку и глотнул водки прямо из горла. Бляяя, пакость какая, пусть, пусть льётся через разорванное горло, прижигает, выжигает там эту кровавую дыру. Напиться, нахер, напиться и спиться, спивайся, Стас Комнин, урод, выродок, кому ты, нахуй, нужен? Зачем тебе жить? Что… Зачем?

Он уехал. Это простая мысль, но я её не мог понять.

Теорему Безу понимал, а это – нет. Надо принять за аксиому. Он уехал. Уехал. Уехал.

Я глотнул ещё. Обожгло.

Он был тут. Был со мной. Шутил, смеялся, рассказывал разные интересные истории. Рисовал в тетрадках всякую хуйню. Слушал музыку, смотрел мультики на старых кассетах, смеясь над гнусавым переводом. Любил после уроков надевать яркие рубашки. Играл в баскетбол.

А теперь его нет. Уехал.

Он выкидывал в столовой варёный лук из тарелок и лепил из хлеба фигурки. Он закрывал горящую спичку ладонью, прикуривая, говорил, один военный научил.

Он писал длинные сочинения, спорил с учителями, писал на уроках мне записки. Он каждый день пользовался туалетной водой и вечно раскидывал свои шмотки по всей комнате.

А теперь он уехал."

"Он бесил меня своими постоянными подъёбками, обижался на всякую ерунду. Он помог мне с тупой подставой с ножиком, а я ходил и следил, чтобы с ним ничего не случилось, и почти не уследил. Я наставил ему кучу синяков, разбил ему лицо, я носил его на руках по лестнице.

Он уехал. Ещё глоток, сейчас стошнит, какая гадость – водка на голодный желудок.

Он был моим первым, по-настоящему первым. То, что было до этого, не считается. Я целовался с ним, я занимался с ним сексом. Я спал возле его кровати. Я его любил.

А теперь он уехал.

Бутылку бросил под кровать. Нафиг всё. Как же больно, как будто, и вправду, сейчас кровь горлом пойдёт, ну и пусть, и пусть я сдохну, как мать хотела, всем легче будет! И мне тоже.