Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Пока еще он обнимал меня, пока еще у нас была надежда, пока еще мы оба были рядом — пусть все это рухнет через несколько минут, но я еще чувствовала его тепло. — Он сможет доказать мою невиновность."

"Будет ли Максим делать это теперь? И не стоит ли он за всей этой историей?

— Все будет хорошо, — сказала я со всей твердостью, на которую была способна. Оставалось самой в это поверить окончательно.

— Береги себя, — попросил Анарен и, отстранившись, посмотрел мне в глаза и произнес: — Хельга, наш брак это лишь спектакль.

Будет лучше, если ты его расторгнешь. Тебе надо думать о себе, а не обо мне, Хельга…

Я хлопнула его по голове, чтобы выбить дурь — для этого мне пришлось подпрыгнуть, ну да ничего. Анарен растерянно потер лоб, а я объяснила:

— Больше не смей говорить мне таких глупостей, понял? Ты два раза спас мне жизнь. Ты лучший из всех, кого я знаю, и я тебя не брошу!

Я сказала бы еще много чего — но открылась дверь, и охранник подхватил меня под локоть.

Начальник тюрьмы язвительно ухмылялся в коридоре. Анарен еще держал мою руку, но прикосновение разрывалось — это было страшное ощущение невозврата. Сейчас хлопнет дверь, и мы расстанемся навсегда.

В следующий раз я увижу Анарена тогда, когда его поведут на казнь.

Больно было так, что я с трудом могла дышать.

— Анарен… — выдохнула я и вскрикнула: — Анарен!

Меня вытащили в коридор, и я услышала далекий отзвук своего имени — Анарен окликнул меня так, словно я была кем-то намного больше, чем фиктивная жена.

Охранник толкнул меня в сторону лестницы — понятно, с женой государственного преступника никто не будет церемониться, и начальник тюрьмы снисходительно произнес:

— Идите, госпожа Эленандар. Я и так сделал для вас слишком много.

Я очнулась только в тюремном дворе — мать и госпожа Браунберг обнимали меня, говорили что-то успокаивающее, а я рыдала так, словно мои слезы могли все исправить.

Не могли.

И я ничего больше не могла.

Ничего не осталось, кроме отчаяния и тоски.

* * *Анарен

Мои родители приехали под утро — от такой чести начальник тюрьмы кланялся настолько низко, что едва не подметал пол редкой шевелюрой.