Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Коробейников оглянулся на меня с беспомощностью.

— Издевается, сволочь! — произнес он возмущенно. — Издевается! Карту мне подбросил и глумится над нами!

Поляк сидел, сохраняя спокойствие, и даже не смотрел в нашу сторону. Это он зря так спокоен. Я позволил Коробейникову вести допрос лишь потому, что, пребывая в состоянии крайней ярости, не уверен был, что сдержусь. Но если сейчас этот мерзавец не начнет говорить, я вышлю моего молодого помощника из кабинета и выпущу ярость наружу. И плевать на принципы! То, что останется от поляка после моего допроса, расскажет мне все, даже то, чего не знает.

— Кто тебе велел даму подбросить? — спросил я, старательно следя за голосом.

Он молчал.

— Отпущу, если скажешь, — пообещал я.

— Не знаю я никакой дамы! — сказал допрашиваемый, по-прежнему на меня не глядя.

Я уже открыл рот, чтобы попросить Коробейникова удалиться, как дверь отворилась, и вошел наш полицмейстер.

— Работаете, господа? Прекрасно! Кто таков? — осведомился Трегубов, разглядывая поляка.

— Карту мне подбросил, бандитский знак, и не признается, — пожаловался Антон Андреич.

— Это по делу похищенных? — уточнил Николай Васильевич.

— Именно, — сказал я. — Уверен, он к этому причастен.

— Не признается? — удивился Трегубов.

— Нет, Ваше Высокоблагородие, — ответил Коробейников.

Николай Васильевич внимательно оглядел нашего подопечного

— Dziś bardzo uparo, — произнес полицмейстер по-польски.

Поляк вздрогнул и посмотрел на него.

— Очень жарко, — пояснил Коробейникову Трегубов, передавая ему свою фуражку.

Николай Васильевич уселся напротив допрашиваемого.

— Jak zaś Pan u nas podobny?

Задержанный молчал, но видно было, что Трегубов его пугает.

— Lubi pan śpiewać? — спросил он его.

— Ja nie śpiewam, — ответил поляк испуганно

— Сейчас ты у меня запоешь, — поднимаясь, пообещал ему Николай Васильевич с хищной усмешкой. — Выйдите, господа, — велел Трегубов нам с Коробейниковым, не оборачиваясь.

Мы с Антоном Андреичем покинули кабинет.

Кажется, господин полицмейстер сберег мои принципы, решив провести допрос сам. Правда, заодно он лишил меня возможности разрядить кипящую ярость, но, уверен, для этого у меня еще будут возможности.

Мы стояли в коридоре перед дверью кабинета, из которого доносились звуки ударов и крики. Я молча смотрел в окно, сохраняя внешнюю невозмутимость. Мне доводилось видеть и не такое, хоть я и не был никогда сторонником подобных методов.