Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Ты сказал «даже дюжину кто положит, все равно передо мной чист, если чистосердечно раскается». Но не о раскаянии мы услышали, только о дюжине.

Когда ты уходил навсегда, вытесывал и вкапывал в землю столб, сам себя вязал путами под ошеломленными взглядами одиннадцати и одного верных – о чем ты думал?

О тех одиннадцати, что не пошли с тобой в Рим?

Об одном, кто сказал: «Не Бога я вижу перед собой, а нового цезаря»?

О том, что нет и не будет Рая, а только ледяные адские равнины – где час за часом копятся богатства земного мира? Холодные и безжизненные берега короткой человеческой жизни, над которой властен не дух, а плоть.

О том, что однажды ты расслышал голос, но не понял того, что было сказано?

– Ильмар…

Темно.

Я открыл глаза, но было темно. Солнце успело сесть. Внизу горели походные костры и выкрики караульных, окруживших холм, резали тишину.

– Маркус?

– Что с тобой? – спросил мальчик. – Ильмар… не надо стеречь, ночью они не рискнут подниматься.

Ильмар, отойди от обрыва!

Он и впрямь боялся за меня. Он и для меня хотел счастья, не ведая, что думает лишь о радости.

– Мы решили лечь спать, – косясь мне под ноги, сказал Маркус. – Все решится утром. Все будет хорошо, Ильмар!

Я отошел от края.

– Ильмар, ты… что-то хочешь сказать?

В его глазах был вопрос, и затаенная боль, и надежда услышать ответ. Он был лишь маленьким мальчиком, решившим взять на себя тысячелетний груз.

Чего я хочу?

Для принца Маркуса, бросившего свой родной дом?

Для Хелен, идущей наперекор судьбе?

Для Антуана, Йенса, Жерара, Авром-Бера, для всех вас?

Разве могу я спросить, чего вы хотите для себя?

Радости или счастья?

– Ты прав, – сказал я.

– Нам всем надо отдохнуть. Это был трудный день."

"Эпилог,

в котором я выхожу к морю, но не знаю, где найду свой берег

Я проснулся, едва на востоке разгорелась бледно-оранжевая полоска зари.

Из нашего убежища не было видно сошедшихся армий.

Я помнил эти армии: стройные когорты Серых Жилетов, гордых и самовлюбленных, свято хранящих древнюю родовую честь, закованных в крепчайшую серую броню; молчаливый строй рослых руссийских гренадеров, не знающих даже происхождения своего, с младенчества выращенных в казармах, вооруженных пулевиками со страшными метровыми штыками.

Столь разные внешне, столь единые по сути.

И шум пробуждающихся солдат не был слышен.