Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Логачева с Ерохиным я по-прежнему воспринимал отстраненно… (Умер так умер. Чего уж там!) А вот слезы в глазах Середы на миг обожгли мое окаменелое сердце. Почему? Не могу понять!!! (Васильич, кстати, тоже плакал). И я с трудом удержался, чтобы не выскочить навстречу Игорю. Порыв, впрочем, быстро прошел… Ваш покорный слуга вновь успокоился и выслушал заключительную часть беседы, как подобает уважающему себя мертвецу. То есть спокойно, без эмоций. Только отметил мысленно. «Легенду начальство придумало хорошую, правдоподобную.

В той ситуации я именно так и поступил бы… А вот насчет ночного отпевания в церкви Нелюбин соврал наглым образом. С честным видом, небось! Хотя… куда ему было деваться?! Достоверность требует жертв»…

Поминки продолжались недолго. Не более пятнадцати минут. Проводив прощальным взглядом понурые, удрученные фигуры трех ближайших соратников в прошлой жизни, я выждал некоторое время. Нахально, на виду у «засеченных» топтунов выкурил сигарету.

(Окурок, естественно, не выбросил, а спрятал в полупустую пачку. – Д.К.) С наслаждением оторвал пуговицу-«маяк». (Что, съели?!) Выскользнул из укрытия. Демонстративно возложил маяк на собственную могилу и ничтоже сумняшеся обрубил нелюбинские «хвосты». Удостоверились в квалификации и хватит. Пора честь знать…"

"Незаметно покинув Вараньковское, я немного прогулялся по окрестным проходным дворам. (Кладбище находилось в черте города, посреди жилого массива.

) Окончательно убедился в отсутствии слежки, поймал частника и отправился пообедать в то самое кафе, где на днях отрезал уши носатому хаму. Заняв столик в углу, рядом с выходом из кухни, я заказал тройную порцию шашлыка и в процессе его поглощения послушал пересуды поваров и официанток о недавнем происшествии. А также узнал дальнейшую судьбу господина Абдулаева. По первому пункту (если отбросить охи, ахи и прочую галиматью) – все до единого сходились во мнении, что без вмешательства сверхъестественных сил тогда не обошлось.

По второму – от ужаса и страшного позора Навруз Алиевич повредился в рассудке. И в настоящее время пребывал в психиатрической лечебнице, в палате для буйных. «Поделом собаке», – холодно подумал я, выходя из кафе на оживленную улицу. Побродив с полчаса по городу, я наведался к себе на квартиру. Забрал из тайника в стене пачку денег, отложенную на черный день.