Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Кричал:

— В горы! Хочу в горы! Вершин! Грузиночек! Курочек! Цыплят… Айда, сволочь, в горы?.. Лакей, пробку!

Пробкой, поясняет Анненков, именовалась бутылка — в силу того, что вино выпивалось, а бутылка разбивалась, оставалась только пробка; её и заказывали как вещь постоянную.

Это едва ли не первое описание есенинского разгула. На дворе, напомним, 1920 год, Есенину скоро 25, а к знаменитому своему пьянству он даже не приступал: в Ростове — чай, в Харькове — чай, на квартире с Мариенгофом — чай; и даже скандалы в «Стойле Пегаса» и в столовой Союза поэтов — на трезвую голову: ни один мемуарист не пишет о том, что Есенин буйствовал под влиянием алкоголя.

Все эти «горы» и «грузиночки» не были голословной бравадой — имажинисты решили, что пора Колобову делом заняться, а то действительно под следствие попадёт.

Гришу подняли, растормошили и привели в человеческий вид.

Теперь их путь пролегал по маршруту Тихорецк — Минеральные Воды — Пятигорск — Кисловодск; далее, через Дербент, до Баку, а оттуда ещё в Тифлис.

В Кисловодске Есенин столкнулся с молодым поэтом Василием Казиным — москвичом, надеждой всей пролетарской поэзии, юным красавцем, виртуозно игравшим на гармошке.

У Есенина созрел план: надо посвататься к Нине и забрать её отсюда.

А что за сватовство без гармошки?

Договорился обо всём с Казиным и поехал дальше — ну не разворачиваться же. Нину можно будет забрать на обратном пути.

Кавказские и закавказские виды Есенина тогда влекли: Пушкин и Лермонтов тут бывали, а он ещё нет; надо было разобраться, в чём тут красота таится.

Реакция Есенина на увиденное была традиционной — как, к примеру, после крымской поездки, то есть никакой. Строго говоря, природу Есенин признавал только рязанскую.

Отчитывался обо всём Есенин не Кате Эйгес, не Наде Вольпин и не Нине Грацианской, а — неожиданно — Жене Лившиц. Видимо, больше всех она его зацепила и понимала о нём такое, о чём он и товарищам не всегда рассказывал."

"В письме ей он пишет: «…глядя из окна вагона на эти кавказские пейзажи, внутри сделалось как-то тесно и неловко… абсолютно не понимаю, чем они поразили тех, которые создали в нас образы Терека, Казбека, Дарьяла…»

Куда больше Есенина тронул ставший классическим случай, когда на очередном перегоне с их поездом начал соревноваться жеребёнок — мчался версты две, но затем, конечно же, отстал.

Мариенгоф запомнил, как страстно и яростно Есенин болел за жеребёнка.

Ожившая метафора нови!

И обобщения Есенина впервые заходят максимально далеко.