Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Так что кто тут предатель и дезертир, надо ещё посмотреть. Теперь, когда я к вам явился, вы в качестве официантов обслуживаете не только всеевропейских сытых господ, но и меня, и другого дела у вас нет. Так что подите прочь и принесите мне шампанского с водкой. Да бегом, смотрите. И — эй, постой! — утренний ароматный шоколад я тоже буду.

Окончательной правоты, как мы с грустью осознаём, не имел в этом споре никто.

И потому обмен колкостями обещал, начавшись однажды, никогда не кончиться.

Единственное: Есенин всё-таки был здесь один такой — или почти один.

А против него — все или почти все.

Местная публика, поливавшая его грязью в русскоязычных газетах, отменно поработала на то, что Есенин, вернувшись в Россию, самым резким образом и уже совсем всерьёз, а не для красного словца, «полевел».

* * *

Горький тоже был в Берлине.

Толстые, понемногу размышлявшие о возвращении в Советскую Россию, рассказали Горькому, что ждут Сергея с Айседорой в гости.

Тот попросил:

— Зовите меня на Есенина.

Интересует меня он.

Встречались 17 мая, днём.

Есенин, какой бы он ни был сорвиголова, значение и огромность Горького понимал отлично.

И — трудно представить, но это так — при виде Алексея Максимовича откровенно заробел.

Толстые усадили их рядом, затевая то одну тему для беседы, то другую — они это отлично умели, — но Есенин лишь норовил поскорее запьянеть: может, станет проще.

Горький запишет: «…видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее — серая, поблёкла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит.

А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика».

(Какой всё-таки зоркий глаз — как у хорошего врача.)

Есенину всего 27 лет, пить всерьёз он начал только полгода назад — и такие обескураживающие результаты: как у запойного пьяницы с многолетним «разгоном».

Ни одна тема за столом Есенина не интересовала — он только подливал; отсюда и обострённое внимание Горького к его рукам.

Зато Айседора ничего не стеснялась, непрестанно провозглашая тосты:

— За русски революс! За Езенин! За русски революс!

Горький хмурился. У него были слишком тяжёлые отношения с «русски революс». Получше, чем у газеты «Руль», но много хуже, чем у газеты «Накануне».

— Я буду тансеват только для русски революс! — обещала быстро пьянеющая Айседора Горькому. — Она красива, моя русски революс.