Есенин: Обещая встречу впереди читать онлайн

Обещал в Госиздате пятисотстрочную поэму «Пармён Крямин» — но это же всё умственные вариации на тему Прона Оглоблина — одного из главных героев «Анны Снегиной». Он даже не приступал к ней. Он сразу читал написанное хоть кому-нибудь, но о «Пармёне Крямине» не слышали ни Бениславская, ни Толстая, ни Берзинь.

Обещал что-то в очередной раз то Евдокимову, то Воронскому. На самом деле Есенин только себя уговаривал, что он — напи-и-ишет, он ещё сможет!

Алкоголики так себя ведут.

У Есенина в работе не было ровным счётом ничего.

Всё, что имелось, он, оставив надежду завершить, отнёс к Изрядновой в печь.

Выдав последний зимний цикл — на ледяной, декабрьской ноте закончил.

Что ему нужно было сделать ещё?

Он же не Тихонов Николай, не Всеволод Рождественский, чтобы со временем превратиться в уставшую, выхолощенную самопародию.

Он не такой живучий, как Пастернак, — у Есенина и старт более ранний, и рывок более быстрый, и надрыв более жёсткий, и финал — им самим предопределённый.

Ну ответьте же себе честно: куда ещё надо было отправиться Есенину на своём поэтическом пути?

Ещё раз жениться — и написать стихи о жене?

Влюбиться в очередную актрису и посвятить ей стихи про имя, свистящее, как ноябрь?

Сочинить поэму о Будённом?

Поселиться в деревне и выдать цикл жизнерадостных стихов о рыбаках?

«Маленькой поэмой» о первом тракторе на деревне всех удивить?

Переквалифицироваться в детского поэта — и соревноваться с Корнеем Чуковским?

Начать писать эпиграммы на пролетарских поэтов и «напостовцев»?

Открыть свой курс в Литературном институте?"

"От всего перечисленного, когда это применяется к Есенину, веет тошнотворной тоской.

Он не мог уйти ни в драму, ни в сценарную работу, как ушли, скажем, Шершеневич и Мариенгоф.

Он не мог, как Ходасевич, засесть за биографию если не Державина, так, к примеру, Аполлона Григорьева, Петра Вяземского или кого там — Льва Мея (в последний год жизни увлёкся этим замечательным поэтом).

Он не мог уйти в частную жизнь — никого не любил.

Он не мог уехать ни за границу, ни на Байкал, ни в Сибирь — никуда.

В монастырь не мог уйти.

Выбора он себе не оставил.

Между прочим, в Ленинграде никаких дел у него не было — вообще.

Он поехал туда умирать — подальше от дома.

В Ленинграде прохладно, ветрено; там всё не так быстро разлагается, как в Москве.

Но в этот раз не сложилось.

Что ж делать-то?

Ну, встретился с Клюевым. А с кем же ещё, после Мариенгофа?

Клюев сказал после посещения Есенина: «…одна шкура осталась от человека».