Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– В рот… тебя! В рот! Мыла съели? Мыла? Или так охуели?

Тишина.

Утром на завтраке спокойно все выяснили.

Коцубе приснился сон.

А спал он в пятой каюте, на втором ярусе, справа от входа. Это такое место, больше похожее на нору суслика, чем на койку подводника, койка наполовину задвинута за рундук, а расстояние до подволока пятьдесят сантиметров. Ночник, естественно, выключен.

И снится Коцубе, что его положили в гроб и заколотили. Просыпается он в холодном поту. Ручонку тянет – слева дерево, сверху дерево, справа тоже дерево.

И тут понял все наш Коцуба и начал биться не на жизнь, а на смерть. А потом орать. А вторая боевая смена все то время, что отведено для сна, резалась в «козла» и только пришла поспать. Только уснули, а здесь такое. Сережа Журашов, тоже управленец, только ростом под два метра, недолго думая, вскочил, сдернул Коцубу с коечки и, как котенка, швырнул его в проход. После этого он спокойно улегся спать и, по-моему, он даже не успел проснуться во время такого упражнения.

А Коцуба после этого несколько дней спал с включенным аварийным фонарем.

Боялся еще раз оказаться в гробу.

ДЕДУШКА

Мы назвали его Дедушкой. Он был из тех командиров, которые отплавали в командирах по десять и более лет и на все жизненные штормы и шквалы привыкли смотреть с легким прищуром, практически не расходуя свою нервную энергию.

В центральном он спал. Он спал всегда, особенно в автономках, прямо в кресле. Но стоило обстановке измениться, как тут же открывался желтый командирский глаз, отпускалась пара шипящих и все приходило в норму, после чего он опять затихал.

Нас он никогда не дергал по мелочам, никогда ни во что не вмешивался, полагая, что командиры боевых частей у него лихие ребята и разберутся сами. Он был уверен: брось нас в пустыне голышом, и мы там найдем простыни и воду.

За всю свою жизнь он никого никогда не наказал.

Перед автономкой все бегали как ошпаренные, и только один капитан не суетился, сохраняя великолепное спокойствие. Подвести его считалось большим позором.

Он просто не понимал, как могло так случиться, что кто-то что-то не сделал.

– Ну, батенька! – говорил он в таких случаях, и виновный был готов провалиться сквозь землю.

Лейтенантов он любил, как свою юность. Когда я, лейтенант, командир боевой части, ему что-то докладывал, виновато спотыкаясь, про что-то свое, очень мелкое, увязая в подробностях, он никогда не перебивал, но и, казалось, не слушал. Взгляд его бродил по моему лицу, присутствовал и отсутствовал.