Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Мара не могла тогда с этим согласиться или не согласиться, так как не знала, что это такое — иметь что-то свое. И сейчас с любопытством разглядывала помещение: ей было интересно, как же человек ощущает себя, живя в отдельной комнате.

Джоко повалился на кровать и закрыл глаза.

— Ах, как болят все мои старые косточки! — заныл он.

— Ты еще не старый.

— Как бы не так! Помнишь, что я сказал тебе на прошлой неделе? Я сказал, что для лилипута я старик, — он открыл покрасневшие глаза и уставился на нее. — Мы долго не живем.

— Прекрати болтать чушь!

— Конечно, мы живем дольше великанов… У этих бедных громил сердце совсем быстро изнашивается. Ой! Мне кажется сейчас, что я весь состою из одного только сердца… — Он ударил себя в грудь и закашлялся.

Мара с беспокойством посмотрела на него.

— Ты серьезно поранился?

— Смертельно! Ты будешь плакать, если я умру молодым? — с надеждой спросил он.

— Я не буду плакать, — соврала она. — Мне будет грустно, очень грустно, но я не буду больше плакать никогда.

— Ты все держишь в себе? Может, это и правильно… Никогда не показывай разным ублюдкам, что тебе больно! Это доставляет им слишком большое удовольствие.

— Дать тебе воды?

— Моя дорогая, лучше дай мне свою руку и подожди, пока я засну, а утром я опять превращусь во взрослого лилипута… — Он икнул, и это было так смешно после всех его тирад, произнесенных с пафосом, что Мара не смогла сдержать улыбку. — А еще мне надо выпить рому. Достань его, пожалуйста, с полки.

Она нашла бутылку и налила полстакана. Джоко стал пить его маленькими глотками. Присев к нему на кровать, Мара слипающимися глазами следила, чтобы он не облился. За окном какая-то компания хохотала во весь голос, вдалеке послышались гудок паровоза и перестук колес…

Джоко начал что-то мурлыкать себе под нос, размахивая стаканом.

— Что это за песня? — поинтересовалась Мара.

— Это колыбельная.

— Тебе ее пела мать?

— Нет, не мать. Мне пела ее моя няня Эджи. У нее были рыжие волосы и зеленые глаза, и она воспитывала меня до четырнадцати лет.

Она была ирландкой, и я так любил ее зеленые глаза, ее руки, ее мягкую грудь, на которой плакал! Эджи всегда жалела меня, маленького. Все остальные считали меня больным наростом на их аристократическом древе… — Он допил ром. — Доктора сказали мне, что мне никогда не вырасти, и все перестали меня замечать. О, как они переживали! Мне было уже семнадцать, а я все еще не собирался умирать.