Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Теперь какая-то банда собирается ехать на Псху отбирать их, полагая, что все эти иконы были украдены в Лавре и сейчас я скрываю их в лесу. С большим трудом, с помощью отца Виссариона, удалось убедить этих людей, что ни серебра, ни золота у меня нет. Есть только фотографии этих дорогих икон, которые молодые парни ошибочно приняли за настоящие иконы.

На Рождество мне снова пришлось отправиться на Псху по глубокому снегу, в котором охотники проложили глубокую тропинку. Когда нога соскальзывала с тропы, то приходилось иногда погружаться в снег по пояс.

На Псху решила пойти и моя соседка, старушка Мария, пользуясь случаем, что меня вызвались проводить Василий Николаевич с сыном. Праздник прошел торжественно и по-деревенски умилительно. На Рождество дети читали рождественские стихи, и слушать их было весьма трогательно. Причастив больных, а также молитвенника Виктора на уединенном хуторе, я зашел причастить Евдокию, маму Василия Шишина.

У нее, в жарко натопленной комнате, сидели несколько верующих женщин.

Старушка не выпускала из рук четки, и лицо ее выглядело теперь совсем по-иному, чем я видел раньше. Оно все светилось тихой духовной радостью.

— Батюшка, спасибо вам! Не знаю, как вас благодарить… Слава Богу и Матери Божией, что молитва как-то сама собой привлеклась в сердце! Читаю и не могу оторваться… — поделилась пожилая молитвенница своим счастьем.

Женщины наперебой подтвердили, что у этой подвижницы молитва почти безпрерывная:

— Как рядом с ней хорошо, батюшка! Вот приходим и сидим возле нее, а она молится!

Я поисповедовал Евдокию, а когда гости вышли, она причастилась с большим умилением.

Одна из женщин, пришедших проведать молитвенницу, попросила, чтобы я поисповедовал и ее. Ссылаясь на то, что в комнате при хозяйке исповедовать неудобно, я предложил выйти на улицу.

— А она все равно ничего не слышит! — заверила меня исповедница.

Я совершенно не заметил, что она большой подушкой накрыла нашу молитвенницу.

Закончив исповедь, я обернулся: бедная старушка лежала под подушкой и, кажется, не дышала.

— У нее же астма! — кинулся я к Евдокии и откинул подушку. — Что же вы не сказали? Вам же дышать нечем…

Та, еле-еле отдышавшись, сказала:

— Простите меня, батюшка, я вам не хотела мешать…

Я вышел от этой удивительной женщины в сильной задумчивости: в несколько месяцев она стяжала такую молитву, к которой я все еще не мог подступиться.