Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я коснулся ее мягких губ, провел языком по контуру, но не погружался в рот, не воровал не мои поцелуи — я не заслужил.

Играл на грани. Это была настоящая пытка, потому что хотелось страсти — раскрыть душу, пронзить податливое тело собой, отдать себя и выплеснуть все, что накопилось. Но нельзя. Я не мог.

Когда девушка задрожала, а сосочки натянули ткань рубашки и уткнулись в мою грудь, я перешел от губ к подбородку, затем к шее. Осыпал ее поцелуями, как лепестками роз. Коснулся твердой вершины, прихватил через ткань и согрел дыханием.

Лина засвистела сквозь зубы и немного дернулась, но я все еще держал ее руки над головой и не позволял вырваться.

Синий взгляд, способный убить, плавил, кромсал меня, но жена упорно молчала и не сопротивлялась. Она идет на это не ради себя или меня, а ради ребенка. Я так горжусь ею, что сводит скулы от ненависти к себе. Как же все поменялось. Как же я ошибался, что хуже быть не может.

Пришлось отпустить хрупкие руки, переложить их себе на плечи, а затем сдвинуться ниже, ниже, впритык к запретному.

Выждал несколько секунд, пока тело Ангелины вытряхнет лишнюю дрожь и немного расслабится. Только тогда приоткрыл ладонями бедра, потянув вверх одежду, и накрыл ее лоно губами. Приласкал языком, впитывая-запоминая ее вкус, пряно-неземной, и нежно коснулся пальцами горячей влаги, ввел осторожно один, чтобы не ранить и не пугать. Лине нужно хоть немного привыкнуть к толщине, иначе ей от меня всего будет больно.

Прислушиваясь к малейшей реакции жены, готовясь остановиться в любой момент, если ей снова станет страшно, я вводил в нее палец, прощупывая, растягивая, и она не гнала. Кусала губы и изгибалась-натягивалась на постели, будто гитарная струна.

Я осмелел, потянул набухший бугорок губами, застучал кончиком языка по одной точке, плавно входя в пылающую тесноту. Когда я сам почти кончил от одних прикосновений к ее податливому телу, Лина застонала, но будто одёрнула себя, замерла.

И каждое мое следующее движение вырывало ответ: то тихий всхлип, то дрожь тела, то сладостное напряжение внутренних мышц. Тонкие пальцы, впивающиеся в мокрую простынь, скрутились в кулачки, стройное тело выгнулось, раздался протяжный стон.

Лина бешено сокращалась от внутренних спазмов, туго сжимая мой палец. Она трепетала, как тонкий прутик на ветру, а потом, тяжело дыша, отвернулась, будто испытывала стыд, что кончила.

Глава 68.