Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Так-то вот я и сел на якорь, брат, — сказал отец и самодовольно хлопнул себя по коленям. — Теперь на Амур! Петька Строгов зовет — нужно ехать! У него бык выращен симментальской породы. За девять тысяч верст от матушки-России выращен бык ради принципа, а не для какой-то наживы.

Я слушала и молчала. Никогда не забывала я о том, какой у меня отец, но за те годы, что мы не виделись, черты его сгладились в моих воспоминаниях. Теперь мне было больно видеть, что он стал еще более смешным и жалким, чем прежде. Он показал мне заявление о том, что, «поскольку осенью сего года в Москве открывается сельскохозяйственная выставка», он от имени какого-то «Товарищества ответственного труда» просит Дорпрофсож Амурской железной дороги «доставить экспонат в священный город возрождающейся пролетарской промышленности».

Петька Строгов, объяснил он, служит артельщиком и лично доставить быка не может. А он, Петр Власенков, может.

Но суть дела не в быке, а в том, что недалеко от станции Михайло Чесноков зарыт клад, он найдет и разделит его пополам со мною.

Он был очень пьян, и прежде всего нужно было увести его из общежития и устроить — но где? У Нины? Я даже не знала еще, в Ленинграде ли Нина. В гостиницу, если достану номер.

— Вот что, папа, — сказала я вдруг, — мне необходимо поговорить с тобой по очень важному делу. Хорошо, что ты явился, иначе на той неделе мне пришлось бы ехать к тебе. Ты помнишь Павла Петровича? Ну, старого доктора? Я часто ходила к нему.

— Как же, — пробормотал отец.

Что-то неуверенное прозвучало в этом коротком ответе.

До сих пор он прямо смотрел на меня своими светлыми глазками, которые, как две бусины, торчали на маленьком усатом лице, а теперь глазки забегали и в них показалось неопределенное выражение. Страх?

— Слушай внимательно. Когда доктор умер, мне выдали из Дома инвалидов его чемодан. В чемодане не было вещей, только бумаги. — Я старалась говорить медленно, чтобы он понял. Кажется, он понимал. — Ты был при этом. Уезжая, я отдала тебе этот чемодан и просила беречь.

Помнишь?

— Как же, — снова пробормотал отец.

— В чемодане были научные труды Павла Петровича и среди них — письма одной актрисы. Он очень берег их. Он не хотел, чтобы кто бы то ни было прочел их, потому что это были личные письма.

Отец молчал. Глазки, бегавшие по сторонам, беспомощно застыли, пальцы, которые он то и дело подносил к губам, дрожали, как всегда, когда он чувствовал себя виноватым. Я продолжала спокойно:

— Теперь эти письма изданы.