Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Кроме разве что Моллоя: он и не собирался говорить, он просто хотел понаблюдать.

Ей было за пятьдесят, высокая худая женщина, холодная и вся будто стальная. Словно ее плавили в плавильном тигле ненависти и все мягкие части оплавились и сгорели.

Ей пришлось заговорить первой, как часто делают женщины в трагедиях.

— Что-то случилось? — безучастно поинтересовалась она.

Они кивнули.

— С Робом, — продолжала она, откусив нитку, которой что-то зашивала, когда ее прервал стук в дверь. Затем добавила: — Я так полагаю? Иначе вы бы не пришли сюда подобным образом.

И без него. — Она воткнула иголку в кусок замши или фетра, в котором уже торчало несколько других, и подождала.

— Тот лев, лев который убежал, задрал его, — заикаясь, выговорил один.

Эту новость она восприняла со странным спокойствием. Не закричала и не заплакала, а двое из них, приготовившиеся подхватить ее, если она начнет падать, обнаружили, что от них этого не потребуется. Она стояла совершенно прямо.

— И сильно он его? — спросила она.

— Он мертв, Ханна.

— Я знаю, — ахнула она, словно спрашивала совсем о другом. — Сильно ли изуродовал?

— Довольно сильно, Ханна, довольно сильно.

Одни из них сказали — уже потом, — что она при этом улыбнулась — горькой ухмылкой. Другие утверждали, что тем все почудилось. Но некоторые из них тем не менее говорили, мол, сами видели, как она улыбнулась. Моллой своего отношения никак не выразил.

Вскоре женщина снова опустилась в кресло-качалку, в котором сидела, когда они постучали.

Но села не от слабости и не от горя, а скорее в знак того, что беседа закончена. Однако, прежде чем сесть, она сняла с кресла платье в белый цветочек по синему фону, над которым работала до их прихода, положила его на колени и взялась за иголку.

Войдя в комнату, Моллой глаз не спускал с платья. Тот кусок окровавленной ткани он прихватил с собой. Теперь вытащил его и развернул на виду у женщины. Трудно сказать, какую расцветку ткань имела первоначально, однако по форме это был четырехугольник, причем неправильный — с одного конца уже, чем с другого.

Она взглянула на лоскут совершенно спокойно, не моргая, даже, можно сказать, с некоторым интересом.

— От этого платья, — произнесла она. — Мое воскресное платье. Я обнаружила, что из него вырезан кусок ножницами. Не собиралась надевать его сегодня вечером, случайно сняла с вешалки и увидела дырку. Вот решила остаться дома и залатать его.