Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Отделались легким испугом абсолютно все. А капитан — всего смешнее — выговором отделался. Ну да плюнули мы с отцом. Забыть решили. К тому ж здоровье наладилось. Не хотели воспоминаньями себя терзать. Ну и взяли меня поваром в ресторан. Я на радости поначалу по две смены вкалывал. Не верилось, что из «джунглей» службы уехал навсегда. Постепенно забывать начал пережитое. Отец старался об армии даже не говорить. Уж на что любил фронтовые воспоминанья. А тут — заклинило. Меня от военной формы в дрожь бросало. Когда на флот уходил, во мне чистого весу, без тряпья, сто десять кило было.

Вернулся — шестидесяти не набралось. Три года в ресторане работал, а прежний вес не смог набрать. Хотя и женился. На нашей девахе. И вроде как жизнь наладилась. В две зарплаты укладывались. Да только втемяшилось моей бабе жить чужим умом. Ее брат на целину поехал. Трактористом устроился. Семью вызвал. И письмо за письмом шлет, все хвалится заработками да покупками. Ну и моей засвербело в одном месте. Тоже за длинным рублем захотелось.

И давай меня подбивать да сманивать. Мол, не весь же век со свекрами жить. Пора и свой дом заиметь. Как все люди. Я поначалу отшучивался. Не воспринимал всерьез. Говорил, что от добра добра не ищут. Родятся дети, будет кому их досмотреть. Все ж при бабке, не в яслях. Болеть не будут. Да и места в доме достаточно. Просторно. Никто нам не мешает, живем дружно. Но баба за свое. Уж коли вашему брату приспичит, вынь да положь, — дожарил грибы Килька. И, размешав их в кастрюле, сказал: — Клянусь своей пробитой сракой, солянка получилась на з… Попробуй отказаться! — спешил набрать в миску.

И, подав Фелисаде, потребовал: — Все сожрать, переварить и добавки попросить! Такой солянкой, чтоб меня медведь обосрал, можно министров кормить! Чтоб их пузы треснули! Честное паразитское!

— Почему ты не ешь? — удивилась баба.

— Я потом. Вместе со всеми… Так привык. А ты — больная. Потому и питание усиленное. Лопай, едрена мать! — шутя, приказал Килька.

Фелисада заставляла себя есть.

А Килька уговаривал:

— Ешь, в жизни и не такое говно глотать доводилось и жива осталась. Тут же со старанием готовил. Усердно, можно сказать, все свое искусство и знанья вложил. А ты морду воротишь. Разве это по-людски? Должна глотать и спасибо говорить, — увещевал Килька бабу.

Успокоился, лишь когда она съела всю солянку.

— По себе знаю — в голодной требухе болезнь хозяйничает. В сытом пузе ей нет места..

— Так ты был на целине? — спросила повариха.