Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Я думал, что вот так, просто. А теперь думаю, что не просто, а чтоб тому лекарю заплатить.

Или не лекарю?

Или это Савка обряд запомнил, который нитями душу к телу привязал? Если так, то… такие вещи не могут стоит дёшево. И выходит, зря я пенял Савкиной матушке за глупость с беспечностью. Заплатила она. Всё отдала, что имела. Или почти всё.

А для прочих выдумала сказку про обман.

— Я б тоже всё продал, чтоб младших спасти, — ответил Метелька пресерьёзно. — Но кому оно надо было… и дорогу закрыли, как болезнь началась.

Этот… сказали…

— Карантин? — подсказываю Савке слово, а он его и произносит. И Метелька кивает:"

"— Он самый… заперли и никого-то… пока Охотники не пришли. А пока ж они… и лечить было некого.

Он тяжко вздыхает:

— Я тоже тогда… приболемши был. Сказали, что от нервов, что не заразный… но лежмя три седмицы лежал, — он загнул три пальца. — А как очнулся, так вон тётка… она-то всё и нашла. Мамкину захоронку тоже. Сказала, что ничего-то там не было. Врала, небось.

Так мы с ним и дошли до края коридора.

А ещё я вдруг понял, что Метельку ко мне Еремей приставил и вовсе не за тем, чтоб тот показывал, как правильно отжимают тряпку.

Иное что-то.

А что?

Чтоб вас. Ненавижу такие от загадки.

Но пол мы домыли.

А потом я тихонечко спустился этажом ниже, туда, где гуляла тень. Снова коридор. И приоткрытые двери. Свет тусклый, но его не гасят даже ночью. Я ступал осторожно, хотя доски пола всё же прогибались под моим весом и скрипели. Впрочем, скрип этот мешался с другими звуками: тяжкими стонами, оханьем и чьим-то бормотанием, в котором слышалось то жалоба, то молитва.

Приступы кашля, такого разного, перебивали это многозвучие. А единожды раздавшийся протяжный крик и вовсе растревожил коридор.

— Порадуйся, дурочка, — этот голос раздался из приоткрытой двери. — Отмучался, отболел… прибрал Господь невинную душу.

Ответом был вой, какой-то совершенно звериный, выворачивающий наизнанку. Тень и та замерла.

— Ишь… — дверь распахнулась, выпуская кривобокую уродливую женщину, которая поддерживала такую же.

— Убивается как…

— Небось, первый, — отвечала вторая. — Первого хоронить завсегда так… потом пообвыкнется.

У них и голоса-то были схожие. На меня они посмотрели одинаково-безразлично.

— Что… — я хотел спросить, но не смог, завороженный дрожанием воздуха. Будто женщин окутывала полупрозрачная вуаль, она то поднималась, потревоженная их дыханием, то снова ложилась на плечи, скрывая черты лица.

— Сынок помер, — сказала левая, крестясь.