Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— С детьми я говорить не умею, но надеюсь, что ты поймёшь. Как я вижу, ты в полной жопе. И помочь тебе в этой жизни некому. Так?

— Вы же помогаете, — возразил Савка робко.

Ну да, голос в голове — охереть до чего полезный помощник.

— Я… пока есть, но как надолго — сам не знаю. Я… — как сказать мальчишке, что он — плод твоего воображения? Часть затянувшейся агонии. — Я умираю, Сав. Там, у себя дома… и не знаю, сколько ещё осталось. А потому постараемся использовать время с пользой. Я тебя буду учить, чему получится.

А ты учись.

— Приседать?

— И приседать. И отжиматься. И терпеть… и помнить, Савка, главное, помнить, что жизнь — штука сложная. В ней никогда не знаешь, как оно вывернется. Так что поднимай свою жирную задницу и давай… раз, два…

Может, я из него и не успею человека сделать, но всяко попытаюсь.

[1] «Вести», №40 за 1911 г.

Глава 4

«Три дня длилась стачка рабочих на льнопрядильной фабрике Селивестрова. Фабричный инспектор вынужден был доложить о ней губернатору и просил прислать войска для охранения имущества.

В тот же день на фабрику были отправлены две роты, усиленные четырьмя жандармами, дознавателем Священного Синода и представителем городского общества Охотников. Проведенная комиссией проверка выявила ряд существенных проблем в защите фабрики, вследствие которых рабочие подвергались негативному воздействию…»

Вести.

Время.

Одно дело понимать, что оно такое вот, неоднородное. И другое — ощущать эту неоднородность на собственной шкуре. Мой мир раскололся надвое или, вернее сказать, их стало два, этих мира.

"В одном я, Савелий Громов, застрявший на пороге смерти, считал минуты от укола до укола. В другом — жил. Пусть и не я, но парень Савка, без права на имя и фамилию, но и я с ним.

— Давай теперь бегом вокруг сарая. Давай, давай, не жалей себя, другие точно не пожалеют, — я подгонял и поторапливал, не позволяя мальчишке перейти на шаг. Он задыхался и хрипел, и там, в груди, что-то клекотало, время от времени вырываясь приступами кашля. И тогда Савка замирал, обеими руками держась за грудь и готовясь помереть.

Хрена с два.

Я пропустил момент, когда его выпустили из лазарета.

Вообще я понял, что время в этих двух мирах течёт по-своему. Причём как-то так, что понять сложно. Иногда я выпадал на дни и даже недели, иногда — я почти всё время был рядом, мешая Савке даже во сне.

Нет, ну не я ж виновато, что он к своим годам даже таблицу умножения не усвоил.

А спросят же.

И подсказывать не стану. Из принципа.