Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Особенно много было в этих местах жимолости."

"— Ну, рассказывайте, рассказывайте! — теребил Зимина Игорь. — Как там вас встретили? О нас спрашивали? Страшно одному в тайге? Звери вас не трогали?

— Дай ты человеку поесть! — останавливал Николай Иванович.

Зимин изобразил свое появление на Лазоревой, как сплошной триумф.

— Этот Агапов — очень милый старик. К нам собирается. Просил меня предупредить вас об этом. У них работница живет, черноглазая дикарочка — прелесть! Я и с Байкаловым познакомился. Он охотой увлекается.

«Жаль, — говорит, — что вы не с нами живете, ведь вы, наверное, в тайге, как у себя дома». А на дорогу мне столько шоколаду надавали... Вот... Еще плитка осталась. Весь невозможно было съесть.

Послушать Зимина — управление только и занималось, что его персоной. Но обитатели палатки уже привыкли к его «импровизациям». Не спорили и весело улыбались.

— В конце концов это же безобидно, — благодушествовал Николай Иванович. — Ну, прибавил два-три лишних слова. У него фантазия разыгрывается.

— Я тоже так считаю, — соглашался Кириченко. — Нехай брешет. Даже веселее.

Игорь же считал, что даже безобидно врать — все-таки нехорошо. Игорь вырос в семье, где ложь считалась одним Из тягчайших пороков. «Лгут только трусы, — говорил отец Игоря. — Зачем я буду лгать, если я не боюсь сказать правду?» Игорь только однажды соврал, желая выручить школьного товарища. Ложь осталась нераскрытой, но Игорь долго мучился и стыдился своего поступка. Был пионервожатым. Представить себе не мог, чтобы кто-нибудь, сказав: «честное слово» или «честное пионерское», — потом обманул.

В студенческие годы было то же самое. Истина считалась возвышающей, а обман — низким. Всяческий обман. Всякая неискренность. Об армии, о фронте и говорить не приходится. Там лгунов ненавидели, фальшь бесцеремонно и резко разоблачали. Нет, Игорь — против!

— Я всю жизнь буду говорить правду! Это я уже решил. Мне так удобнее, — часто говорил он.

— Нельзя человеку прожить без вранья, — возражал Зимин.

— Изменишь жене — разве пойдешь ей докладывать? Смолчишь!

— Во-первых, не изменю. А уж если изменю, то, конечно, скажу ей.

— Брось! И на каждом шагу человек кривит душой. Не нравится тебе кто-нибудь, а ты будешь ему: «Потрудитесь... Будьте любезны... Извините, пожалуйста... Очень мило с вашей стороны...».

— Не подумаю даже.

— Ну, а если это твой начальник? Как миленький будешь поддакивать!

— Служебные отношения — одно, а личные — другое.