Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Поругание самой идеи милосердия в его епархии.

— Я и пришел к вам, владыко, за советом и помощью, — сказал я с почтительным поклоном. — Я человек здесь новый, моих сил не хватит, чтобы в одиночку бороться с таким злом. Но ваше слово… может сдвинуть горы и дойти до тех сердец, что глухи к закону.

Он резко повернулся ко мне, и в его взгляде была решимость.

— Вы поступили правильно, господин Тарановский. Я не оставлю это дело. Это пятно позора на всем нашем городе, и оно должно быть смыто. Немедленно. Вы можете рассчитывать на мою полную поддержку.

Он подошел к столу, взял лист бумаги и макнул перо в чернильницу.

— Я сейчас же напишу письмо господину губернатору, Деспот-Зеновичу. И потребую от него немедленного и самого строгого расследования этого гнусного дела. А на ближайшей воскресной проповеди в соборе, — он поднял на меня тяжелый взгляд, — я сочту своим долгом напомнить всей пастве о христианском милосердии и о страшном грехе тех, кто наживается на слезах сирот. Думаю, — в уголке его губ мелькнула жесткая усмешка, — некоторым членам благотворительного общества станет очень неуютно.

Я поклонился, скрывая свое торжество.

— Благодарю вас, владыко. Вы даете мне надежду.

Я покинул архиерейский дом с чувством мрачного, холодного удовлетворения. Я получил то, за чем пришел — мощнейшую моральную поддержку. Мой «каток правосудия» только что обрел вес, способный сокрушить любое сопротивление.

Я вернулся на постоялый двор, когда над Тобольском уже сгущались синие зимние сумерки.

День был долгим и напряженным. Первым делом я отыскал хозяина.

— Баньку, любезный, — бросил я ему, кладя на стойку серебряный полтинник. — Да пожарче, чтобы пар кости ломил. Смыть с себя и дорожную грязь, и дневные заботы.

Пока баня топилась, я собрал в общей зале трактира своих молодых инженеров. Заказал для всех ужин: горячие щи, кулебяку, сбитень — и подсел к ним."

"— Ну что, орлы, носы повесили? — бодро начал я. — Или уже успели заскучать по петербургским туманам?

Они смущенно переглянулись.

Мы как раз заканчивали ужин, когда дверь трактира скрипнула, и в клубах морозного пара в залу ввалился Изя. Он стряхнул с воротника шубы снег, лицо, раскрасневшееся от мороза, сияло самодовольством. Он прошел через всю залу, поймал мой взгляд и, прежде чем подойти к нашему столу, едва заметно, но очень значимо кивнул в сторону коридора, ведущего в наши комнаты.

Я понял. Он что-то принес. И это «что-то» было очень важным.