Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Для Адама это, наверное, вообще закончилось катастрофой – Теодор был уверен, что фанатичные родители запихнули его в какую-нибудь закрытую католическую школу, если не сразу отдали в монастырь.

И как он должен быть смелым после такого? Как должен храбро смотреть в глаза миру, заявляя о своей ориентации, о своих чувствах, когда за попытку проявить эту храбрость его разлучили с другом навсегда?

Но вот…

Вот перед ним стоит другой пример проявления этой храбрости."

"Уверенный в себе, стойкий, гордый Кристофер Андерсон, сохранивший свою внутреннюю мягкость.

В нем было так много света, что ни страх перед осуждением, ни само осуждение не смогли этот свет потушить.

И, возможно, в том, что Теодор влюбился в него без памяти, не было ничего удивительного.

И, возможно, он бы все равно не смог долго молчать о своих чувствах, потому что они переполняли его до краев, стоило ему только увидеть Кристофера. И неважно, что это были за чувства, – непонимание, страх, тревога, радость, счастье, боль, – все, что идет бок о бок с принятием своей влюбленности, их все равно было слишком много.

– Я знаю, что мы просто друзья, пожалуйста, не говори ничего, давай сделаем вид, что этого не было, просто забудь, пожалуйста, пожалуйста… Наверное, лучше мне заткнуться сейчас, – бормотал Теодор, стараясь не смотреть больше на Кристофера, чтобы не видеть возможное сожаление на его лице. И он забыл абсолютно все – то, как Кристофер смеялся над его шутками, как согласился на поцелуй, как мягко и ласково улыбался, когда они были вдвоем, как они ходили на свидание.

Он забыл, потому что ему и вправду было очень страшно получить отказ.

– Да, наверное, лучше, – сказал Кристофер, и его голос прозвучал гораздо ближе, чем Теодор ожидал. Он невольно поднял голову, натыкаясь на его робкую счастливую улыбку. Она ни капли не похожа была на сожаление. Даже если бы Теодор накрутил себя еще сильнее, он бы с трудом сравнил ее с выражением, которое бывает, когда человек сожалеет.

– Что ты…

– Я тебе нравлюсь, – повторил Кристофер, его глаза сверкали, словно ночное звездное небо, щеки были покрыты румянцем, и Теодор не мог причислить себя к ценителям искусства, но вот эта картина определенно останется в его сердце надолго.

– Боже, это же очевидно! Ты плакал, потому что боялся меня потерять!

Он рассмеялся, прикрывая пылающее лицо ладонью, и Теодор непонимающе приоткрыл рот.

– Знаешь, не так уж это и смешно, – обиженно произнес он, и Кристофер тут же спохватился.