Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Больше всех старалась жеманничающая дама, но стоявший рядом с ней звездочёт придавал её вопросам больше смысла, и беседа получалась интересной.

А ещё Евдокия обратила внимание, что оставшийся у входа дон Игнасио, почему-то смотрел на неё. Он даже изобразил улыбку, когда увидел, что она смотрит в его сторону. Евдокия едва заметно склонила голову в приветствии и поспешила отвернуться. Она неуверенно чувствовала себя рядом с этим человеком. У слуг узнала, что он приехал незадолго до их посольства и сам он подданный португальского короля Афонсу.

Казалось бы, это должно было расположить её: король Афонсу был торговым партнером Ивану Васильевичу. Он продолжал добывать золото где-то на территории Африки и обменивал его на московские товары. По словам знакомых португальцев, Папа Римский претендовал на это золото, надеясь организовать новый крестовый поход, но Афонсу дал ему крохи, сославшись на войну, которую он собрался вести с мужем Изабеллы Фердинандом*.

Евдокия почти поймала мысль за хвостик, что Папа мог сильно обидеться за уплывшее из рук золото не только на короля Португалии, но и на московского царя.

Ей не давали покоя слова служанки о том, что угрюмый и молчаливый слуга дона Игнасия подарил одной из девушек за жаркие ночи московскую игрушку. Ту самую, что когда-то начали делать в Доронино. И теперь Дуне казалось, что дон Игнасио соврал о том, откуда он приехал и может он никакой не португалец. Они тут редкие гости и его некому разоблачить.

— Прошу всех к столу, — позвал князь, — чем богаты, тем и рады.

Дуне пришлось посторониться, чтобы оголодавшие гости не затоптали её. Она с грустью подумала, что свидание превратилось в чёрте что, и стала протискиваться к выходу.

Выйдя на площадку, огляделась. Дракулу от дельтаплана отогнали, и он крутился подле второго буера, намереваясь вновь попробовать скатиться. Он напирал на то, что поединок остался незавершённым.

Царевич с Еленой стояли в стороне и над чем-то смеялись.

Евдокия улыбнулась, видя их веселье. К собственному огорчению, она почувствовала, что, отдалившись от жаровни, ей стало зябко и у неё промокли ноги. Она посмотрела на подошвы сапожков и вынуждена была признать, что они размякли. Не надо было ей жаться к теплу, и налипший снег не растаял бы…

Ей стало обидно за свою обувь — она у неё была экспериментальной. Её спрессовали из смешанных с клеем опилок, и до того, как она не промокла, всё было хорошо.