Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Нил еще с апреля знал, что несколько недель проведет у Ваймака, и с самого начала смирился с этим неудобством, однако сейчас внутри у него все сжалось. Он жил один с тех самых пор, как умерла мать, а из мужчин ему приходилось соседствовать только с отцом. Разве сможет он спокойно смотреть, как Ваймак по вечерам запирает дверь? Да и спать не получится: при каждом вздохе Ваймака Нил будет подхватываться и думать, что за ним пришли. Не лучше ли попытаться все переиграть и снять номер в гостинице? С другой стороны, как объяснить это тренеру? И надо ли объяснять? Ваймак убежден, что родители дурно обращаются с Нилом, и, вполне вероятно, найдет объяснение его замкнутости.

Поглощенный своими мыслями, Нил вдруг обнаружил, что чересчур замешкался у входа. Он успел заметить взгляд, который Ники послал Аарону, — смесь любопытства и недоумения — и понял, что допустил промах. Несмотря на это, с места он сдвинулся только после того, как Эндрю протолкался через ребят к нему, чтобы узнать причину заминки.

Эндрю улыбался, но его светло-голубые глаза оставались холодными. Нил встретился с ним взглядом всего на секунду и сразу понял, что мяться в дверях опаснее, чем шагнуть за порог. Насчет гостиницы он подумает не здесь и не сейчас, не при свидетелях. Войдя в квартиру, Нил огляделся. Первая дверь вела в гостиную, где тренер подготовил ему спальное место. С дивана, о котором упоминал Ваймак, было убрано все лишнее, а надпись на стикере сообщала, что постельное белье хранится в ящике журнального столика.

Все остальное пространство комнаты было завалено бумагами и заставлено грязными кофейными кружками. Кроме того, повсюду стояли переполненные пепельницы, которые не добавляли воздуху свежести.

Нил собрался выглянуть в окно и уже почти пересек комнату, как сзади раздался голос Ники:

— Ну и что это было?

У Джостена в жилах застыла кровь. В оцепенение его привели не слова, а язык, на котором Ники их произнес.

Благодаря трем годам, проведенным в Австрии, Германии и Швейцарии, Нил хорошо говорил на немецком. Европу он помнил больше, чем хотелось бы, — слишком много там всякого произошло. Понимая, что привкус крови во рту ему только кажется, он все равно чуть не поперхнулся. Пульс ощущался каждой клеточкой; сердце колотилось так быстро, что все тело с головы до пят охватила крупная дрожь.