Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

И Церковь хочет убедиться, что их не ведут по ложному пути.

У меня перед глазами встают картины распятий, я вижу мучеников, сжигаемых на кострах.

– Мэрайя, при нас нет фотокамер, – говорит отец Макреди. – Мы не будем на всю страну рассказывать о том, какие хлопья Вера ела сегодня утром. Мы просто хотим немного побеседовать с ней.

Вера встает и берет меня за руку:

– Мама, все хорошо. Правда.

Я смотрю на дочь, потом на священников.

– Тридцать минут, – говорю я твердо и, скрестив руки на груди, сажусь рядом с Верой, чтобы наблюдать за ходом беседы.

Отец Рурк со своими анкетами и чернильными пятнами мог бы спокойно уехать домой первым же поездом. И без всякого компьютерного анализа понятно, что Вера Уайт не утратила связи с реальностью и никакого психоза у нее нет.

Рурк бросает взгляд на отца Макреди: тот выуживает из расписной вазочки с «Эм-энд-эмс», стоящей на журнальном столике, желтые конфетки и отправляет их в рот. У матери девочки за двадцать минут ни один мускул на лице не дрогнул.

Рурк в замешательстве. Вера не только психически здорова, но и совершенно не производит впечатления ребенка, глубоко погруженного в религию. Недавно Рурка отправляли в Плимут к одной визионерке, так она, не закрывая рта, болтала о том, что поведал ей Господь. А Вера Уайт вообще почти ничего не говорит.

Решив сменить тактику, Рурк достает из кармана четки и начинает рассеянно их перебирать.

– Ух ты! – восхищается Вера, глядя на полированные бусины. – Красивые!

– Хочешь посмотреть?

Кивнув, она берет четки и надевает на шею, как ожерелье.

– Их так носят?

– Нет. Они для того, чтобы молиться Богу. – Встретив Верин непонимающий взгляд, отец Рурк объясняет на примере: – «Отец наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…»

Вера, смеясь, прерывает его:

– А вот и неправильно!

– Что – неправильно?

Девочка закатывает глаза:

– Бог – это мать.

– Прости, что?

– Леди. Бог – леди.

Лицо Рурка багровеет. Бог – женщина? Ну уж нет! Священник поворачивается к миссис Уайт: та приподнимает брови и пожимает плечами.

А отец Макреди – сама невинность.

– Ой! – говорит он. – Кажется, я забыл об этом упомянуть?

Поздно вечером, в начале одиннадцатого, раздается звонок в дверь. Надеясь, что Вера не проснется, я бегу вниз и открываю. На пороге стоит Колин.

Выглядит он ужасно: волосы с одного бока примяты, как будто он на них лежал, плащ жеваный, глаза красные от недосыпания. Губы сердито сжаты в тонкую прямую линию.