Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Тогда поехали, — я поднимаюсь, опираясь на его вытянутую ладонь. Сколько времени мне не дай, я все равно не буду готова к тому, что увижу. Но лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас.

Егор ведет машину излишне резко, и я думаю, что он нервничает не меньше меня. Я знаю его совсем мало, и о некоторых вещах могу только догадываться, например, как сейчас. Смотрю на его профиль, нахмуренные брови. Он опирается на левую руку подбородком, управляет только правой, и я пытаюсь отвлечься, сосредоточившись на нем."

"— Ты можешь передумать в любой момент, Ева, — поймав мой взгляд, говорит он, но, не дождавшись моего ответа, отворачивается и хмурится еще сильнее.

Я не могу понять, почему именно он злится, может быть, потому что считает, что обязан идти на эту… процедуру вместе со мной?

— Егор, — я пытаюсь сформулировать свою мысль, — тебе вовсе не обязательно присутствовать там, со мной. Если не хочешь идти, не иди.

Я пока слабо представляю, как справлюсь с этим, просто двигаю мысли как можно дальше от себя.

— Ева, ты сейчас серьезно? — глаза Баринова темнеют, как грозное небо, и я неуверенно обхватываю непослушными пальцами ремень безопасности, чуть оттягивая его с живота. — Я о тебе переживаю, о ребенке, в конце концов!

Я перевожу взгляд вперед, на дорогу, и говорю то, что уже очень давно крутится на языке:

— Пока нет результатов теста, Егор, можешь не переживать. У тебя еще есть место для сомнений.

И тогда он делает то, что я от него не жду: ударяет плашмя ладонью по рулю, громкий гудок разносится по четырехполосной дороге во все стороны.

— А кто бы не засомневался на моем месте? — почти рычит он, — мы не виделись с тобой черт знает сколько времени, а потом ты появляешься внезапно с огромным животом!

Удивительно, как легко он забывает, что отправил меня на аборт, передав деньги Алене через своего друга, но во мне клокочет обида, и я не сразу нахожу, что ему ответить.

— А где ты был все это время? Это же не я, это ты исчез, Егор, — последние слова даются тяжело.

Я снова ощущаю себя брошенным щенком, с которым задорно играли весь день, кормили с рук и обещали приютить, а потом пинком под зад оставили одного на улице, холодной ночью, под проливным дождем.

Это так обидно и горько, что я шмыгаю носом, пытаясь удержать рвущийся поток слез.

Ну же, Ева, ты не тряпка какая-нибудь, сейчас нет времени на то, чтобы сидеть и жалеть себя.

Молчание разъедает как концентрированная кислота, жжет и давит, но мы не успеваем пропитаться ею насквозь.