Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Стерильное бистро с пластиковыми столами и наспех поджаренными полуфабрикатами.

— Я здесь не был года два. Нет, три, — продолжал Леонид, разливая водку. — Да, точно, с осени 90-го. Ты не помнишь? — Он посмотрел на Мишу так, будто хотел узнать то, что все эти годы оставалось от него скрытым.

— Я? — удивился Миша и одним махом опрокинул в себя рюмку водки. — Помню? Что?

Он силился понять, что имеет в виду Леонид. Если… нет, конечно нет, он же ничего ему не говорил, а больше Татьяну никто не видел. Значит, тогда, три года назад, она ходила сюда часто, и Леонид обо всем знал.

Значит, Леонид сам ее здесь видел. Мише вдруг стало душно, тяжко и гадко, будто вместо чистокровной «Столичной» он глотнул самопального мутного спирта, зная, что послевкусие будет мучить его всю жизнь."

"— Да вы же с Танькой виделись тогда. — Леонид ничего не замечал. — Неужели не помнишь? В ноябре. Она Ваську Гордеева встретила. Сто лет не виделись, а тут столкнулись на улице. Ты хоть Ваську-то помнишь? Из пятого дома? У него еще сестра была, Нонка, я от нее в окно прыгал.

Она на мне жениться хотела. Вернее, замуж выйти. Ну, Мишка, ты даешь! Ну Нонка, с зубами наружу! Ну вспомни!

Миша смотрел на него пустыми глазами. Какая Нонка? Какие зубы? О чем он?

— Они с Васькой вон там сидели, в баре, — продолжал Леонид, показывая в сторону несуществующей стеклянной перегородки, — меня ждали. Танька потом рассказывала, что позвала тебя, а ты как-то странно дернулся и ушел. Вроде испугался. Ее еще Васька курить учил.

Она потом сказала: «Мишка испугался, что я курю. Он думает, я еще маленькая». А мы тогда почти всю ночь сидели. Васька на день рождения звал. Не получилось. Ты знаешь, ни черта не получается встречаться со старыми друзьями. А может, и не надо? Может, пусть в прошлом остаются? Давай лучше выпьем за наших всех. И живых, и мертвых.

В груди у Миши вдруг стало горячо, так горячо, что он задохнулся. Будто вспыхнула живущая там промокашка с черным расползшимся пятном. Вспыхнула, свернулась в трубочку и сгорела дотла.

Даже пепла не осталось. В душе у него теперь было тихо и чисто. Чисто и тихо. Только пусто очень. Как будто там никто никогда не жил.

— Подожди, — сказал он и пошел к пластиковой стойке, смешно загребая тощими ногами.

Вернулся. Сел. Раскрыл ладонь.

— Вот, — сказал глухо. — Таньке передай. Я ей должен. Так, давний спор, ты не знаешь. Все забывал Отдать, — и протянул Леониду четыре шоколадные медальки.

Арика так и не посадили.