Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

А сколько их уже прошло через эту перевалочную базу? Конверсия развязала руки оборонным предприятиям, и наладить строгий учет выпускаемой для народного потребления продукции было просто невозможно при существующей в России системе контроля. Оборонка клялась и божилась, что ни одного «левого» заряда не было изготовлено и продано. Однако рабочие ширпотребовского цеха не получали зарплаты уже полгода и при этом продолжали работать и жить. Понятно, что у всех дачи, участки земли, что народ в России уже больше не нуждается в государственном устройстве и может жить сам по себе, поскольку его, народ, больше никто не обороняет, не спасает от преступников, не платит заработанных денег, не кормит, не поит, не дает бесплатных квартир.

Государство уже существовало лишь для того, чтобы взимать налоги, и потому народ в России назывался теперь налогоплательщиком. А налогоплательщику было уже все равно, что делать в свободное от работы время — вакуумные бомбы, химическое оружие, ядерные заряды.

Он был ничем не связан, в том числе и совестью, поскольку это чувство было утрачено с началом воровской эпохи в России. Налогоплательщик искал пути, как не платить налоги.

Государство не может существовать без государственной идеи, народ — без национальной. Это была аксиома существования суверенных держав, пока еще непонятная революционно увлеченному «Политбюро» России, После встречи с Завлабом генерал окончательно уверился в этом и теперь уже не тешился никакими надеждами.

Кажется, и у Сыча поколебалась убежденность, что дилетанта у власти можно перевоспитать, чему-либо научить, а то и заставить. Он разочаровался в результатах встречи, хотя считал, что кое-какой эффект мог быть, если бы генерал до конца оставался выдержанным и корректным. Он же не утерпел, и когда Завлаб стал выпытывать о возможностях спецподразделения «Молния» на примере конкретных проведенных ею операций, дед Мазай заговорил с ним по-испански, затем по-французски и, наконец, вскинув кулак, произнес: «Но пасаран!» Завлаб вспомнил Дом Советов девяносто первого — видимо, заблудился тогда не на шутку, — и испанский «журналист» отложился в его испуганном сознании.

Вспомнил и почему-то сильно обиделся, ушел не прощаясь, а генерал еще раз крикнул ему вслед: «Но пасаран!»

Теперь дипломатичный Сыч считал, что своим мальчишеством дед Мазай навредил делу.