Name: Вечный шах
Author: Анатолий Яковлевич Степанов

Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

В самом дальнем углу кладовки за старыми чемоданами обнаружился сверток с бюстгальтерами, явно не соответствующими статям хозяйки.

Трудно через столько лет опознать белье фабричного пошива, но мать Марины Москаленко вспомнила, что пришивала дочери медные крючки взамен сломавшихся, и на одном лифчике действительно нашлись такие крючки. Матери других девочек сомневались, все же те были уже достаточно взрослые и сами покупали себе белье.

Кольцов затруднился объяснить происхождение странной находки, его жена тоже пребывала в изумлении.

Терапевта задержали, но он долго строил из себя дурачка.

Девочку подвез и высадил живую и невредимую, а откуда лифчики – понятия не имею. И вообще, это не я должен доказывать свою невиновность, а вы – мою вину.

Следователь приуныл, потому что, кроме шести лифчиков, из которых только об одном можно было осторожно утверждать, что он принадлежал жертве преступления, у него, в сущности, ничего не было. Завтра Жанна Александровна заявит, что это ее бельишко, хранится как память о временах, когда она была юная и стройная дева, и обвинение рассыплется.

Невозможно будет доказать, что это не так.

Тут на помощь пришел Петровский. Он несколько часов беседовал с задержанным, после чего Кольцов начал давать показания. Он признал свою вину в двенадцати убийствах, сообщив еще о трех девушках, которые числились пропавшими, но не рассматривались как жертвы маньяка."

"Отрицал он только свою причастность к убийству Василисы Барановой.

Да, дома у них бывал, но только после исчезновения девочки, лечил мать от гипертонии, развившейся от стресса, а саму юную художницу никогда в жизни не видел, не трогал и не убивал. Наверное, Кольцов понимал, что хоть на весах закона каждая жизнь весит одинаково, все же Василиса была любимицей ленинградцев, ее смерть отозвалась в сердце каждого как личная утрата, которой ему не простят. Если по остальным эпизодам остается крохотный шанс сохранить жизнь, то за Василису ему точно назначат расстрел.

А может быть, проснулась профессиональная гордость, и Кольцов не захотел, кроме всего прочего, прослыть еще и злостным нарушителем клятвы Гиппократа, утверждавшего, что в любой дом можно входить только для пользы больного. Так или иначе, но тут Иннокентий Михайлович уперся, зато по остальным эпизодам, раз начав признаваться, делал это добросовестно и обстоятельно.